Музей "Старый Уральскъ"

Текущее время: 21 сен 2019, 00:36

Часовой пояс: UTC + 5 часов




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 29 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 15 авг 2010, 18:30 
Не в сети

Зарегистрирован: 30 май 2010, 10:03
Сообщений: 5385
В этой книге, как и в некоторых других его книгах, повторяются очерки о мостах из цикла "Бершарал".


Мост через Чаган


В далеком-далеком детстве я жил на берегу огромной реки Чаган. С трудом я докидывал камнем до противоположного берега, а переплывал ее без отдыха всего четыре раза подряд. Улица, на которой жила наша семья в Уральске, в то время называлась Коммунистической, и она двумя своими концами упиралась в две реки. С одной стороны был пологий низкий берег Чагана, с другой – высокий глинистый яр Урала. До любой из этих рек ходу был минут десять, но в детстве я почему-то чаще бегал на Чаган, он казался уютной, теплой, совсем домашней речкой. И на самом деле вода здесь всегда была теплее, чем в Урале, стремительном и прохладном. Во времена, о которых идет речь, на берегу Чагана паслись коровы, козы, привязанные длиннющими веревками за вбитые в землю колышки, у берегов неспешно плавали домашние гуси, а по вечерам также неспешно следовали вереницами по своим дворам.
Берега реки в черте Уральска были голыми и пустыми – ни деревца, ни кустика, а вокруг десятки ям, образовавшихся на том месте, откуда брали глину для изготовления саманных кирпичей. Для тех, кто не знает, скажу: этот теперь диковинный строительный материал был едва ли не основным в конце сороковых, начале пятидесятых годов, применявшимся на сооружении частных домов. Да что там, приехав в Уральск в 2002 году, я на главной улице города в районе Куреней увидел человека, который занимался изготовлением самана. В общем, саман – это глина с добавлением в нее для связки соломы. Эту смесь раскладывали по специальным формам, и после просушки получались большие, нетяжелые и довольно прочные кирпичи.
В конце сороковых, начале шестидесятых годов берега Чагана решили “облагородить” зелеными посадками, и посадки эти постепенно так разрослись, что многие в Уральске и по сей день называют их “леском”. В 70-80 годах лесок стал настоящим лесом, в некоторых местах образовались даже непролазные чащи. В них мальчишки с Чагано-Набережной улицы устраивали “штабы”, нередко сооружали целые подземные дома. В одном из таких мест некоторое время прятался какой-то преступник; я видел милиционеров с собакой, которые внимательно и опасливо продвигались по узкой, заросшей тропинке. После этого мы очень боялись забираться в чащу, но, конечно же, забирались, и однажды нашли подземную нору, в которой была куча тряпья, куски рубероида, жести. Затаившись в кустах, мы ждали до вечера, думали преступник придет – так интересно нам было посмотреть на него. Но он не пришел. Наверное, его все-таки поймали.
В конце века лесок подвергся варварской вырубке. Тысячи деревьев пошли на дрова. Браконьерами вынужденно стали люди, которые не могли на свои скудные зарплаты или пособия по безработице купить топливо – уголь или дрова. Мне рассказали историю о том, как работники лесного хозяйства морозным декабрьским днем задержали здесь мужика, срубившего осокорь. Присудили ему небольшой штраф, отобрали паспорт: дескать, принесешь деньги, получишь свой документ. Мужик ушел, и глаз не кажет, живет без паспорта. Тогда наведались к нему домой. Вошли в избу и застыли изумленные: мужик топил печь деревянными полами своего дома. От всего пола осталась одна доска. Трое его детей, чтобы не застудить ноги на обнажившейся холодной земле, сидели на огромной железной кровати, укрывшись пестрыми стегаными одеялами.
После катастрофического наводнения 1957 года в Уральске построили дамбу, отгородив город от коварного Чагана, а много позже была проложена кольцевая автомагистраль. Теперь вдоль реки несутся машины, и пассажиры без особого интереса смотрят на небольшую речушку, замусоренную, с проплешинами мелей.
В начале пятидесятых годов по реке плавал белый двухэтажный пароход, на палубе располагались праздные пассажиры, угощались мороженым и ситро, щурились на летнее солнце, одергивали зарвавшихся чад, норовящих перекувыркнуться через невысокие перила прямо в бездонную глубину. Мне казалось, что на этом пароходе можно отправиться в кругосветное путешествие или, по крайней мере, в Америку, - стоит только купить билет. Помню капитана, он был облачен в светлый китель, все время что-то кричал в жестяной рупор, строже него не было на реке человека, может быть, только спасатель, который сидел на берегу у своего спасательного домика и время от времени грозил кому-то в сторону реки кулаком. Нет, пожалуй, капитан был строже.
Хороша была на Чагане рыбалка. Часто по вечерам мы всем двором – и взрослые, и дети отправлялись купаться. Я всегда прихватывал с собой удочку. Эта снасть заслуживает описания. К тонкому концу кривоватой вязовой палки – удилищу – была прикреплена крученая, натертая воском нить, которую почему-то у нас называли “суровой ниткой”, к этой толстенной и непрочной лесе привязан огромный, “кованый” крючок. Грузило заменяла небольшая гайка, а поплавком служила винная пробка. Брал я с собой и небольшое ведро – для рыбы.
В двух-трех метрах от того места, где бултыхались купальщики, я забрасывал свою удочку. Неподалеку располагались и другие мальчишки с подобными же орудиями лова. Клева долго ждать не приходилось. Сначала донимала мелочь, которой не под силу было справиться с червяком на устрашающем крючке, а ближе к вечеру начинала брать “серьезная” рыба – окунь, подлещик, плотва, иногда хватала на червя и светлая зубастая щука. Но чаще всего клевал сазан. Не сазан, конечно, а сазанчик – золотая рыбка величиной с ладошку, чуть больше. За час-полтора добыча составляла полведра и больше.
Это ведро, обязательно наполненное водой, чтобы рыбки оставались живыми, я терпеливо тащил до дома, много раз меняя руки, останавливаясь. Потом во дворе у этого ведра собирались и взрослые, и дети, смотрели, как плавали и плескались сазанчики, плотвички, окуни… Еще тогда я подметил, что хищники – щуки, окуни засыпали, переворачивались вверх животами раньше других рыб. Сазан, карась, линь были необыкновенно живучими, иногда подпрыгивали даже на сковородке, будучи очищенными и выпотрошенными.
Много в Чагане было и раков, очень часто вместо плотвы я вытаскивал из воды темно-зеленых, бронированных созданий, которые устрашающе поднимали клешни, норовили ухватить ими за палец, но чаще всего попадали в кастрюлю.
Самой большой достопримечательностью на Чагане был, конечно, мост. Он находился на том месте, где сейчас начинается Кировская улица. Впрочем, может быть, она теперь называется как-то иначе. А до революции она была Мостовой, и это точное, ясное название отражало ее суть. Но реформаторам всех мастей всегда хочется начинать свои преобразования именно с переименований. Может быть, они подспудно понимают, что из большинства революционных реформ ничего путного не выйдет, а улицы легко теряют свои имена. Впрочем, как и люди.
По улице Коммунистической жили моя бабушка – Фатима и дедушка Гумар. Мне часто говорили – вот твои дедушка с бабушкой, а я не верил – как они могут быть моими дедушкой и бабушкой, такие старые, такие тихие. И потом, если мы живем отдельно от них, не ходим к ним в гости, они не ходят в гости к нам, – разве можем мы быть родственниками. До меня не доходило еще, что родители могут развестись, не жить вместе. Только много позже, уже в школе я осознал что такое безотцовщина, когда однажды одна из родительниц сказала на нас с Сережей Грудко: “Что взять с этих оболтусов, безотцовщина!..” Мне показалось тогда это очень обидно, до слез, хотя воспитанный матерью, я никогда не ощущал особенных неудобств; лучший кусок мать всегда старалась положить мне, я был одет не хуже сверстников, водились и денежки на мороженое.
Теперь я знаю, что бабушка с дедушкой очень хотели, чтобы я приходил к ним в дом, разговаривал с ними, рассказывал о своих делах, успехах в школе. Я часто их видел сидящими на улице на невысоких скамейках, таких чинных, благообразных. Тогда по вечерам чуть не весь Уральск сидел на завалинках, скамеечках, ящиках – разговаривали, лузгали семечки, угощались воблой. Так и бабушка Фатима с дедушкой Гумаром. Они ждали меня, но не дождались. Я прошу у них прощения. Если бы можно было вернуть то далекое время!..
Только за прошедший двадцатый век большинство улиц Уральска выдержали по два-три, а иногда и больше переименований. Еще в начале века главная улица города называлась Большой Михайловской, по имени Михайло-Архангельского собора, самого древнего в Уральске памятника казачьей старины. Потом улица стала Советской, а вслед за этим Сталинской, затем проспектом Ленина. Совсем недавно проспект получил название “Достык-Дружба”. Те же превращения испытала и родная моя улица Коммунистическая. До революции она именовалась Крестовой, или даже вернее – Крестовоздвиженской, - по имени старинной церкви, которая стояла неподалеку от берега Урала, там, где сейчас располагается областная больница. Кстати, один из ее корпусов построен на фундаменте той самой церкви. Лет пять-семь назад вместе с заядлым книголюбом Александром Зузановым, краеведом Геннадием Васильевым, художником Николаем Микушкиным мы “вычислили” этот фундамент по старым, пожелтевшим фотографиям. Сохранилась и часть церковной ограды, мы ее обнаружили под разросшимся кустарником. Практически она была у всех на виду, но вряд ли кто из прохожих задумывался над тем, что же за старые кирпичи у них под ногами составляют нечто наподобие ржавой тропинки?
У Коли Микушкина, живущего теперь в Нью-Йорке, был тогда огромный, черный лимузин, - ЗиМ, выпуска еще пятидесятых годов. В тот день мы на этом механическом ветеране тщательно обследовали всю старинную улицу, которая, как будто вытекает из Чагана и впадает в Урал. Кстати, такое ощущение оставляют многие улицы Уральска. Эта поездка на ЗиМе принесла нам много открытий, мы другими глазами взглянули на наш старинный, любимый город. Еще живы были многие старинные дома, исторические, знаменитые (не здесь о них рассказывать), но уже понятно было – они попустительством, небрежением местных властей обречены. И сейчас некоторые из них снесены, некоторые, как бывшее здание (более века ему) областной типографии, рухнули, сгорел так называемый “Масляйкин трактир”. Мы остро поняли, как хрупка история, как нуждается в нашей защите.
Улицы Уральска – это подлинная боль патриотов своего города. Историки, краеведы, журналисты не устают напоминать о прошлом Уральска, о его древней и прекрасной истории, буквально кричат о том, что административно-командные волны смывают эту историю, загрязняют ее искажениями, умолчаниями, нетерпимым отношением, но те, кому в первую очередь обращены эти напоминания – власть предержащие, - как будто ничего не слышат.
Не могу – хотя бы коротко – не рассказать о Николае Микушкине. Он совершил, на мой взгляд, настоящий художнический подвиг. По сути дела он вернул уральцам все взорванные, разрушенные, разобранные большевиками
церкви Уральска, а их было семнадцать. Кто-то утверждает, что даже больше. Художественные реконструкции Микушкин проводил по старым фотографиям, рассказам старожилов, своим собственным наблюдениям. Он постарался побывать везде, где некогда стояли эти прекрасные творения рук человеческих. Выставка этих работ собрала многие тысячи зрителей, выставочный зал не вместил всех желающих полюбоваться этими картинами, на которых не просто воспроизведены погибшие храмы, реконструирована ушедшая эпоха. Никогда до этого не собиралось в выставочном зале в Уральске столько людей. Весь город был здесь, - скажу я и не ошибусь. Не на чувстве ностальгии по прошлому сыграл художник, на униженном чувстве любви к своему городу. Была на этой выставке и картина, изображающая Крестовоздвиженскую церковь.
Сама улица Крестовая возникла на месте, где некогда проходил крепостной вал. До сих пор можно рассмотреть его остатки, а в середине прошлого века – в годы моего детства – с его склонов ребятишки катались на лыжах, а летом в канаве, образовавшейся у его подножия, рыболовы копали червей.
Улица параллельная Крестовой получила название Форштадской. Дело в том, что за крепостным валом в восемнадцатом веке возникло поселение – Форштадт (на немецкий лад тогда прозывались целые города – Оренбург, Петербург…), вот и улица стала Форштадской. В последние годы она носила имя Маншук Маметовой.
Вот по каким улицам проходил я, отправляясь на рыбалку к мосту через Чаган. Можно еще добавить, что местный краевед Николай Чесноков утверждает, что некогда вверх по Чагану “на легких востроносых стругах” поднялась ватага, возглавляемая самим Ермаком. Ватага добралась почти до Иргиза, там перетащила лодки волоком – и уже Иргизом пошла в Волгу – и дальше к Сибири. Мне приходилось бывать в тех местах, где Чаган наиболее близко проходит от Иргиза. Именно там водораздел: разве не удивительно, что одна речка стремится в Урал, другая – в Волгу, а истоки их совсем рядом? Чудесный край, где в степи, как зеленые земные облака, курчавятся рощи, где реки и речушки кажутся голубыми венами этой земли. Но больше красот природы меня поразила “плотность истории, ее концентрация”. Мне показалось, что это ощущается в самом воздухе. Здесь некогда проводил свое воинство железный хромец – Тимур, гуляли вольные казаки, да что там, - на этих невысоких холмах желтоглазая Азия встречается с гордячкой Европой… Но вернемся в Уральск.
Улицы, прилегающие к Чагану, сам Чаган как будто сотканы самой историей, во всяком случае, так считают мои земляки. Давным-давно близ реки стояла башня. Она была построена из дерева в тридцатых годах восемнадцатого века. Стояла она полвека, должно быть, представляла из себя впечатляющее сооружение, если в феврале 1774 пугачевцы разобрали ее, бревна перевезли ближе к осажденному “ретраншаменту”, в котором засели храбрецы из правительственных войск. Обороной крепости руководил И.Симонов, которого пугачевцы напрасно пытались склонить к капитуляции. Рассказывается, что для этого Симонову был послан именной указ Емельяна Ивановича Пугачева, привязанный к хвосту бумажного воздушного змея, запущенного с Чаганской стороны. В осаде сидел и капитан Крылов – отец будущего знаменитого баснописца. Из бревен разобранной башни мятежники намеревались соорудить помост для своей артиллерии. Однако завершить работу им не удалось: при вылазке, предпринятой 9 марта 1774 года солдаты сожгли недостроенный раскат вместе с окружавшими его казачьими избами.
Нешуточные сражения шли на берегах Чагана и в гражданскую войну. Чапаевцы здесь рубились с белыми, захлебывались пулеметы, гремела артиллерия, снаряды залетали в самый центр города. Один из них до сих пор виден в стене знаменитого дома купца Карева. Дом этот торцом выходит на улицу Кирова (Мостовую), которая в пятидесятые годы начиналась от моста через Чаган.
Мы, мальчишки, чего только не находили на этих берегах: патроны, сломанные казачьи шашки, штыки, непонятные тогда и совершенно ненужные монеты, ведь на них ничего купить было нельзя. Сидя на этих берегах с удочками, мы не задумывались о прошлом, о славной истории, прошумевшей здесь. Да никто нам об этом и не напоминал. И мы не знали, что только в течение одного века история края будет переписываться несколько раз.
Мост через Чаган наводили каждое лето, после паводка, а каждой зимой он исчезал, на его месте оставались только темные сваи. В детстве меня занимала эта временность моста; казалось почему-то, что и все вокруг на берегах около моста тоже временное – и дома, и заборы, и лодки, стоявшие на приколе у берега. Это ощущение оказалось верным, когда в пятьдесят седьмом году ужасный паводок смыл почти все это. Я сам видел, как сползали в неистовую, вздувшуюся, желтую реку дома, и плыли, тяжело покачиваясь с боку на бок, как разгромленный деревянный флот. Я видел, как женщины с залитыми слезами лицами кидались вслед своим уплывающим домам, кричали что-то нечленораздельное, и мужчины не могли их удержать. Потом этих женщин вытаскивали из воды, мокрых, грязных, убитых отчаяньем. Мне было одиннадцать лет, и я беспечно кидал камешки в проплывающие дома, и не сразу понял, почему на меня с кулаками, отчаянно матерясь, бросился какой-то мужик в серой стеганой телогрейке. Оказалось, что это был хозяин одного из этих несчастных домов. Его удержали, иначе досталось бы мне на орехи.
Мост через Чаган, как и его больший собрат на Урале, был местом, куда по утрам стремились рыболовы. Конечно, на Урале добыча чаще всего была весомее, но были заядлые любители рыбалки именно с чаганного моста. Среди них были и совсем юные удильщики, и убеленные сединами ветераны. Не могу точно сказать, что влекло их сюда, может быть меньшая суетность, некая одомашненность моста, ведь он был совсем неподалеку от городских улиц, да и машин здесь проезжало меньше, чем по мосту через Урал?
По вечерам по мосту проходили целые стада коров, которые паслись на правобережье, они призывно мычали, издалека оповещая хозяек о том, чтобы они готовили подойники. Тогда еще не вышел неумный хрущевский запрет на содержание домашнего скота в пределах города. Многие окраины Уральска и доселе напоминают деревню. В пятидесятых же годах коров держали даже в домах на центральных улицах, может именно поэтому город славился своими каймаками, топлеными сливками, густой и необыкновенно вкусной сметаной. Курт, еремшик, айран – всего этого было на рынке в изобилии. Это потом, в шестидесятых годах мы стали привыкать к синюшному оптимизированному, “фабричному” молоку, сливкам, после которых не нужно мыть посуду, кислой сметане…
Пастухи, прогоняя коров по мосту, обязательно останавливались, облокачивались на перила, смотрели на воду, поплавки, плескавшихся в садках чебаков, красноперок, окуней, сазанчиков. Наверное, пастухи в степи за Чаганом скучали по реке, по воде…
Чаще всего на рыбалку мы отправлялись в те далекие годы вдвоем с моим лучшим другом Колькой Давлеткалиевым. Теперь он стал солидным человеком, уважаемым в Белгородской области педагогом, а тогда был просто Колькой. Летом пятьдесят седьмого года мне исполнилось двенадцать лет, ему десять. Во дворе областной типографии, где жили тогда наши семьи в закутках, отгороженных от производственных цехов, мы с Колькой ставили раскладушки, заводили будильник на четыре часа утра, и укладывались спать под сверкающим звездным небом. Перед этим собирались черные коленкоровые сумки с разными рыбацкими премудростями: грузилами, лесками, поплавками. Обязательно я брал с собой перочинный, с перламутровой ручкой ножичек. В нем было множество всяких предметов: вилка, шило, два лезвия, штопор, открывашка лимонадных крышек. Кажется, этот ножик подарил мне Колька на один из долгожданных дней рождения, и я им очень дорожил, все время вертел его в руках, на всех ближайших заборах его сверкающим лезвием было вырезано мое имя, а также другие родные слова: “мама”, “Сталин”, “Наташка дура”. На самой перламутровой ручке я нацарапал – с одной стороны “Колька”, с другой – “Генка”.
Мы долго не могли уснуть перед рыбалкой, перешептывались, рассказывая о невероятных случаях, произошедших с нами, и, не стесняясь, врали друг другу о пойманных пудовых сазанах, щуках, легко проглатывающих гусей, но не миновавших наших удочек, судаках, вылетевших из воды у наших ног и попавших в наши садки… Выходило, что все эти чудесные происшествия случались, когда мы ходили на реку поодиночке. Но поодиночке мы стали рыбачить только спустя много-много лет.
Мы долго не засыпали и успевали подвести стрелки будильника, чтобы приблизить желанный час. Так что, в четыре, а иногда и раньше дребезг звонка вырывал нас из сладких снов.
Отлично помню один из таких августовских дней. Или все-таки ночей?..
Небо переливалось звездами, до которых вполне можно было достать удилищем. В другое время мы бы насшибали их с полмешка, но теперь нам было некогда. Дорога была каждая секунда. Мы лихорадочно одевались, пренебрегая умыванием (кто же это делает, собираясь на реку?), хватали приготовленные снасти, банки с червями и неслись к воротам. Там в типографской проходной дежурила моя бабушка Александра Львовна Милова, светлая ей память, она открывала нам дверь, - и мы оказывались в почти кромешной темноте. Редкие и тусклые лампочки на деревянных столбах почти ничего не освещали, казалось, они принадлежали к звездам. Жутко было на улице, даже собаки, притаившись за деревянными заборами, не брехали во дворах, последние сны досматривали самые ранние петухи, кроны деревьев вырисовывались черными глыбами на фоне звездного неба. Стараясь не топать сандалиями, мы с бывшей Крестовоздвиженской выходили на бывшую Большую Михайловскую – на центральной улице было все-таки посветлее, пересекали бывшую Форштадскую, добирались до бывшей Мостовой и по ней – по самой середине, по булыжной мостовой устремлялись к реке. Обычно здесь выяснялось, что забыт пакет с едой, но никогда мы назад не возвращались.
В этот раз оказалось, что забыта и коробочка с крючками.
Вернемся? Никогда! Хватит и тех, что привязаны к удочкам!
На мосту тьма не такая плотная, как на тесных улицах, от воды, как будто идет свечение. Луна - огромный поплавок, и от нее даже расходятся круги. Бревна моста теплые и шершавые. Пока здесь ни души. Выбираем с Колькой местечко на самой середине моста, усаживаемся, свешиваем ноги с двухметровой высоты, разматываем удочки, в темноте кое-как насаживаем червей, и забрасываем – хоть бы у меня вперед клюнуло!
Поклевка ощущалась по едва уловимому подергиванию удилища. Тогда подсекай и, волнуясь, – сорвется или не сорвется, – тащи добычу на деревянный настил. Но бывало, что удочку просто вырывало из рук, если наживку заглатывала щука или жерех.
В этот раз нам повезло. Один за другим мы начали вытаскивать из воды приличных чебаков, серебристых рыбок, клюющих жадно, наперегонки, почти на пустой крючок. Но чебак для уральского рыбака, хоть добыча нестыдная, но все-таки - не лещ, не сазан, даже не язь. Когда клева нет, чебак – мечта, даже уклейка, которую у нас почему-то называют “косой”, представляется желанной. Но когда рыба не капризничает, начинает капризничать рыболов.
Постепенно на мост стали собираться удильщики. И начались разговоры.
- Вчера ближе к берегу лещ брал…
Рыбаки стали смещаться влево и вправо.
- Никифорыч второго дня у самого понтона сома поднял…
Полетели закидушки к понтону.
- На глубину надо, там весь сазан…
Двинулись опять к середине. И так ерзая по мосту, мы, конечно же, оба с Колькой зацепили крючки своих удочек за подводные сваи. Дерг-дерг-дерг – и мы остались без крючков. И это в самый разгар клева. Конечно, крючок – вещь копеечная по тем временам, и у каждого рыбака есть заветная коробочка, где хранятся десятки самых разнообразных крючков – и с крепкими ушками, и с утолщениями для диковинных узлов “восьмеркой”, и со светлыми дробинами – мормышки, и специальные “кованные”, и с удлиненными “багорчиками”, - в общем, целый арсенал. Но вот расстается с этими сокровищами, даже самой малой толикой их, рыболов неохотно, с душевными муками. Крючки, наживка, приманка – вещи сугубо индивидуальные, заговоренные, испытанные. Отдать крючок или пригоршню червей – все равно, что своими руками подарить свою удачу.
В общем, обошли мы весь мост, но крючков лишних ни у кого не оказалось. К тому времени над далекими, но отчетливо различимыми маковками Старого Собора стала расцветать ранняя заря. Самый клев, самый жор! Как же нам без крючков?
Сжалился над нами замшелый старик в выцветшем брезентовом плаще. Он добыл из кармана коробочку из-под сапожного крема, а в ней оказались здоровенные черные крючки – просто крючья устрашающие.
- Дедушка, так они же больше рыбы!..
- Вы рыбаки али кто? – строго спросил дед. – Заседатели?..
Мы, конечно, не знали, кто такие заседатели, но по презрительному тону замшелого поняли, что более ничтожных людей на свете не бывает.
- Рыбаки мы, не заседатели, - дружно открестились мы от неведомых “заседателей”.
- А, то-то! Вяжи крючки. По крючкам и рыба будет. Понимай, что чем больше ложка, тем и едок грузнее.
На крючки эти понадобилось насаживать по целой связке червей. Мы кое-как справились с этой задачей.
- Сам бы ел, да не хочу, - прокомментировал старик нашу наживку, - сом усатый теперь схватится…
Но ни сом, ни сазан, ни другая какая рыба не торопились к пучкам червей на наших крючках. У всех наших соседей по мосту клев был отменный: чебаки, подлещики, синцы плескались в садках, а у нас с Колькой как отрезало.
- Не бойсь, пацаны, - ободрял нас старик, - кто-нибудь да клюнет.
И тут пробковый поплавок моей удочки в одно мгновенье исчез под водой, и леска натянулась струной.
- Подсекай! – закричал Колька, но подсекать уже не требовалось, я еле удерживал в руках тонкое вязовое удилище. Где-то на глубине невидимая рыба ходила кругами, мощными толчками гнула удилище, и, наверное, со стороны казалось, что не она мне сопротивляется, а я изо всех сил стараюсь удержаться на мосту.
- Держи, чтоб в коряги не ушел! – советовали рыбаки.
- Сазан! – говорили одни.
- Сом! – уверяли другие.
- Шуртан схватил (так называли щуку), - утверждали третьи.
Вдруг леска ослабла, и на поверхности воды вскипел бурун, и в нем словно пламенем полыхнуло.
- Окунь! – удивились вокруг. – Окунище!..
Рыбина опять ушла на глубину, но я почувствовал, что она ослабела. Постепенно я поднимал ее все выше и выше, давал еще и еще глотнуть воздуху, и она становилась все смирнее и смирнее.
И вот уже окунь прекрасно виден. Никогда до этих пор мне не то что ловить, но и видеть не приходилось таких огромных окуней. Весом, скорее всего, он был не менее полутора килограммов. Яркие зеленые полосы на спине, алые плавники, светлое, почти белое, брюшко делали его похожим на тропическую птицу.
Не описать моего волнения, такая редкая добыча идет в руки! Будет о чем рассказать вечером кзылтанским пацанам. Ребята всего города тогда разделялись на “чаганских”, “куренских”, “мясокомбинатских”… И, конечно же, мальчишеские группировки враждовали друг с другом, боролись за “авторитет”. “Чаганскому” пацану лучше было не попадать вечером в район мясокомбината и наоборот. Впрочем, часто встречи группировок заканчивались выяснением того, как много авторитетных мальчишек они знают, устрашающими рассказами о старших братьях, занимающихся боксом, играющих в футбол, о боевых отцах, которые были в войну разведчиками, летчиками, танкистами…
Я осторожно взялся руками за леску и стал поднимать чудо-окуня на мост. А он, наверное, специально ждал этого момента, напряг последние силы, забился, задергался, и в руках у меня остался только обрывок лески. Окунь плюхнулся в воду и не сразу поверил в обретенную свободу, лежал на боку, медленно шевеля плавниками. Потом встрепенулся, ударил хвостом и растворился в глубине.
Слезы навернулись мне на глаза, и не мудрено – по сути дела я расстался с мечтой.
Тотчас – также сильно и решительно клюнуло у Кольки. Поплавок просто ввинтился в воду. Колька что было сил потянул удилище на себя, оно согнулось почти пополам, и, наверное, сломалось бы, не порвись леска. Никто даже не успел рассмотреть, что за рыба так смело взяла наживку.
Мы с Колькой разочарованно глядели друг на друга: опять остались без крючков, а главное – без такой славной добычи. Кто теперь поверит нашим рассказам о полуторакилограммовых окунях? Не стоило даже заикаться о них, просто поднимут на смех.
Мы свернули бесполезные теперь удочки и сели на деревянный настил моста глазеть, как другие наполняют садки, сумки, влажные холщовые мешки трепещущим серебром. Клев был, как никогда.
И тогда Колька вспомнил о моей кепке.
- В кемиле своем посмотри! – сказал он. И в самом деле, вряд ли в то время нашелся бы рыбак, за подкладкой фуражки или кепки которого не было бы пары-другой крючков. Колька носил тюбетейку, а у меня на голове была знаменитая в те годы кепка-восьмиклинка.
- Я сорвал кепку с головы, и – как я мог забыть – пяток великолепных кованых крючков ждали там своего часа.
Через минуту мы опять забросили свои удочки и присоединились к тем, кому удача шла сегодня в руки. Вскоре наши сумки потяжелели, мне удалось даже поймать небольшую щуку, Колька вытащил приличного язя. Были и окуни, но самый большой из них легко умещался на ладони. Забегая вперед, скажу, что никогда больше мне не приходилось удить таких горбатых гигантов. В Камыш-Самарских озерах мне попадались на спиннинг окуни до килограмма, чуть менее. В Кушуме я ловил на живца полукилограммовых разбойников, на Багырлае иногда хватали блесну черные колючие хищники – тоже едва ли не по килограмму весом, но такие, как в тот памятный день на Чагане, не клевали больше никогда. Может, их и нет больше? Хотя знаменитый русский ихтиолог Леонид Сабанеев в славном девятнадцатом веке писал, что отнюдь не диво - окуни весом до двух с половиной килограммов. Я таких не видел.
Мы порыбачили еще с часок, и Колька предложил:
- Может на плотину махнем?
В те годы еще не существовало на Чагане дамбы и постоянных гидротехнических сооружений. После паводка недалеко от устья Чагана, где он впадал в Урал, земснаряды намывали песчаную плотину, оставляя небольшой водосброс. Лучшего места для рыбалки в пределах города не было. Лучше всего, конечно, брала рыба, если удавалось закидывать удочку на самую стремнину водосброса. Иногда казалось, что здесь просто огромный рыбный садок – так жадно брали синец, подъязок, подуст, жерех. Но разместиться все желающие здесь просто-напросто не могли, не умещались на полутора десятках метров намытой суши. Поэтому часто рыбаки ночевали на плотине, чтобы с утра пораньше занять лучшее место.
Мы с Колькой часто бывали здесь, нередко возвращались с богатым уловом.
Спустя много лет Чаган перегородит дамба, русло будет повернуто в сторону, уменьшится угроза наводнений, и речка начнет потихоньку умирать – заиливаться, замусориваться, мелеть. Прежде весенние паводки как гигантским наждаком продирали, прочищали русло, теперь реку оптимизировали, замуровали, если хотите, кастрировали, лишив буйного нрава, а заодно и ее чистоты, глубины.
Но вернемся в пятьдесят седьмой год. Мы с Колькой отправились на плотину. Идти было довольно далеко – по степи, потом через речушку с буйным названием Ревунок, затем чуть-чуть прибрежным лесом – и мы у цели.
Рыбаков, как всегда, много. С противоположного берега кто-то охотится со спиннингом; на вращающуюся тяжелую турбинку – “девон” – охотно берет жерех, иногда хватает голавль, которого у нас на Урале чудно называют “головень”. Человек пять-семь удят “впроводку” – забрасывая свои снасти на самую стремнину. Каждую минуту кто-то выхватывает из воды живое серебро. Любители донного ужения караулят свое счастье у старых черных свай, которые видны из-под воды. Кстати, эти сваи видны были и летом 2002 года, когда я последний раз бывал там. Старой плотины давно нет, а сваи все еще торчат из воды.
У свай брала серьезная рыба – сазан, сом, язь. Здесь рыбачили основательно, с приманкой, с пареным горохом, разваренным жмыхом. Зато и добыча была такая, что посмотреть на нее собирались со всего берега. Однажды при мне один рыболов минут тридцать боролся с огромным, медным, как самовар, сазаном. Килограмм восемь-десять было в нем веса. Но удивительно, что крючок каким-то образом зацепил рыбину за хвост. Когда сазана вытащили на песок, то он как будто утратил интерес ко всему, лежал тихо, только открывал и закрывал рот с небольшими усиками, может быть хотел сказать что-то, но из гордости и презрения к нам промолчал.
Мы с Колькой быстро размотали свои удочки, забросили поближе к потоку. И тут мне повезло. Почти у самого берега я поймал довольно приличного язя, чуть менее килограмма весом. У Кольки тоже хорошо клевало, так что к полудню, когда июньское солнце раскалило песок под ногами, как сковородку, наши сумки были увесистыми, из них пахло рыбой и лесной травой, которой мы переложили улов.
Мы выкупались, и только теперь почувствовали усталость, которая звала нас хоть с полчасика полежать в траве. Но мы никогда этого не делали, знали, что сон может сморить нас не на полчасика, а до самой ночи. Возвращались мы всегда через Ханскую рощу, а потом берегом Чагана до нашей улицы Коммунистической, бывшей Крестовоздвиженской.
Кстати, Ханская роща – место тоже весьма историческое. Она расположена на левом берегу Чагана, как раз там, он впадает в Урал. Предположительно, что в средние века здесь устраивали свои ставки кипчакские, а затем ногайские ханы. Местные краеведы, историки утверждают, что на протяжении длительного времени на этом месте происходило возведение в ханское достоинство тюркских, в том числе и казахских правителей. В 1891 году в роще побывал наследник российского престола, будущий император Николай Второй. В честь этого события рощу переименовали в Цесаревичеву, но это название продержалось недолго, как и другое, которое она получила после смерти Максима Горького. Если власти называли рощу Горьковской, то в народе всегда говорили, да и сейчас говорят не иначе как “Ханская роща”.
Почему-то проходя по тропинкам этой рощи мы часто пели, чтобы хоть как-то побороть свинцовую усталость горланили песни. Иногда это была “Комсомольцы-добровольцы”:
“Комсомольцы-добровольцы, мы сильны нашей верною дружбой, сквозь огонь мы пройдем, если нужно…”
Мы не вкладывали тогда какой-то особый смысл в эту песню, но теперь я понимаю, что Колька был моим лучшим другом, и навсегда им останется. Я знал это всегда, но как-то на бумаге это не складывалось. Теперь вот сложилось.
У самого леска, тогда еще совсем юного, нас окликнули:
- Эй, вы, босорвота кзылтанская!
С десяток чаганских пацанов располагались на зеленой поляне. Кто мяч гонял, кто курил, кто просто валялся на траве. Скука, летняя лень, жара расслабили боевые ряды дружины. И тут чужаки! Назревала забава.
Верховодил в этой группе маленький, рыжий, веснушчатый, лопоухий мальчишка, кажется, его звали Юркой. Всем было известно, что он в драке непобедим. Тогда победить значило заставить отступить, просить пощады, зареветь, размазывая горячие соленые слезы. Юрка не отступал никогда, он повисал на противнике, даже превосходящем его по силе, росту, и бился изо всех своих сил, визжал, царапался, готов был пустить в дело кирпич, разбитую бутылку, свинчатку. Неистовый был драчун. Кажется, что в конце шестидесятых он растворился где-то в тюрьме.
Юрку побаивались, если и выходили с ним “один на один”, то только при условии “до первой крови”, потому, что “до первой слезы” давало явное преимущество рыжему.
- Рыбачки хреновы! – сплюнул нам под ноги Юрка. – Показывай, чего поймали! Поди, кошкам не хватит.
- Кошкам хватит. И нам тоже, - огрызнулся Колька.
- Давай сюды сумки! – закричал один из мальчишек. – И удочки давайте!..
- А фигу тебе не надо? – свернул ему кукиш Колька, и чаганские набросились на нас.
Бежать было нельзя, потому, что нас непременно бы догнали, запинали, затоптали. Выставив вперед удилища, мы медленно стали отступать. Но силы были неравны. Оплеухи, тычки сыпались со всех сторон. Тогда мы принялись размахивать увесистыми сумками, кому-то даже попало этим снарядом по шее, и, судя по всему, весьма чувствительно, потому, что он откатился назад, запричитал.
Битва продолжалась недолго. То ли мы были не очень интересной добычей, то ли жара свое взяла, но отпустив в наш адрес несколько матерков, чаганские мальчишки оставили нас в покое.
Мы принялись подсчитывать ущерб. По всей поляне валялись окуни, синцы, чебаки. Одно удилище было сломано, на обеих удочках порвана леска. Но главное – пропал мой заветный перочинный ножик с перламутровой ручкой. Я на четвереньках облазил всю поляну, осмотрел все, но ножик не нашелся. Мы собрали рыбу и удрученные отправились домой.
Дома бабушка Александра Львовна взмахнула руками:
- Вот рыбаки так рыбаки, с пуд наловили!..
Конечно же не пуд, но слышать эти слова было приятно.
- Завтра, небось, опять пойдете?
Конечно, пойдем. Пока не повзрослеем, не разъедемся по разным городам, даже странам, раз в десять лет станем слать по письму, но в каждом из редких этих писем обязательно вспоминать о Чагане, старой плотине, наших удочках – о детстве, промелькнувшем так быстро.
Мы засолили рыбу. Делали это всегда в небольших деревянных ящиках, используя вместо груза жженые кирпичи, на которых были выдавлены знаки дореволюционных производителей этих кирпичей. Вяленая рыба всегда получалась у нас с Колькой отменная, в меру соленая, жирная, не пересушенная. Мы с гордостью угощали ею всех знакомых и даже незнакомых. Ну а после соленой рыбы как раз впору было полакомиться сахарными тайпакскими арбузами. Для того чтобы купить такой арбуз – небольшой, полосатый, внутри ярко-красный – нужно было всего десять копеек. Для сравнения, коробок спичек тогда стоил двенадцать копеек. Эти арбузы – по одному на душу - мы с Колькой покупали у дедушки и бабушки, живших тогда на самом углу Коммунистической и Почиталинской улиц. Домик их был небольшой, но приметный, с резным крылечком. Не знаю, сохранился ли он теперь.
Арбузы эти привозились в дом на телеге, запряженной серым смирным коньком. Конька распрягали, а телега с арбузами стояла во дворе. Бабушка с дедушкой пили в беседке, увитой вьюнами, чай, в самоваре отражалось заходящее солнце, а иногда и наши с Колькой физиономии, когда мы приносили сюда свои десятикопеечные монетки.
Арбуз был самым лакомым яством тех лет. Мы не резали его на куски, аккуратно срезали макушку и, орудуя ложками, выковыривали сладкую мякоть, и ни капли сахарного сока не пропадало, кроме тех, конечно, которые заливали наши щеки, голые животы. А потом мы вырезали из пустых арбузных шаров какие-нибудь устрашающие маски, ночью вставляли в них электрические фонарики, и старались напугать родителей и знакомых. Никто не пугался, и нас отправляли спать.
Во сне перед глазами расходились круги вокруг поплавка, огромные окуни свечками вылетали из воды, августовское солнце походило на арбуз, светящийся изнутри…
Сейчас я не вижу таких снов, а на рыбалке не был уже несколько лет…
А как-то в конце шестидесятых годов я гулял по берегу Чагана с барышней. Кажется, была середина мая, и все, что могло цвести – цвело. Прибрежные дома утопали в сирени, и барышня искала в сиреневой ветке цветочки с пятью лепестками. Все знали, что нужно съесть такой цветочек, и счастье обеспечено. Барышне попадались даже шести и семипалые цветочки, и она неустанно жевала их, как будто запасалась счастьем на три жизни вперед. Каждый раз, когда ей попадалась очередная находка, она радостно притопывала ножкой, обутой в белую остроносую туфельку. Я заметил, как после одного из притопов из-под каблука вылетел металлический предмет. Я поднял его. Это был перочинный нож. Тускло мерцал нержавеющий металл, облепленный влажной землей, прошлогодними листьями.
- Зачем ты поднимаешь всякую гадость? – спросила барышня.
Я очистил нож. Спутать его с любым другим было невозможно.
Неужели, мой старый ножик? Я вгляделся: да, никаких сомнений, это он. А вот и надписи на его перламутровой ручке: “Колька” и “Генка”…
- Брось! – приказала барышня, и я бросил. Ножик сделал на воде два-три “блина” – и погрузился на дно реки. И правильно – нет больше тех мальчишек, чьи имена были некогда выцарапаны на ручке…
- Вымой и вытри руки, - протянула барышня невесомый платок.
Я подчинился. Потом мне было предложено съесть “счастливый” цветок, и я его съел. Счастье в те молодые годы шло косяком, но многие его не замечали.
Иногда я вспоминаю тот ножик, те времена, свою старую улицу, деревянный мост через наше реку, которого давно и в помине нет, и думаю, что именно тогда мы и были самыми счастливыми на земле.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 10 ноя 2010, 22:32 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ТАТЬЯНА АЗОВСКАЯ
Геннадию Доронину.

С каждым годом, заметьте,
отношение к возрасту - бесшабашней.
Торопили двадцатилетье,
сокрушались по поводу сорокалетья,
а потом день рожденья -
как праздник вчерашний,
-отошел, ну и ладно...
И тянем привычную лямку
суеты и обычности буден.
Вся-то радость, что рядом -
круг от настольной лампы,
под которым, даст Бог,
страдать и надеяться будем.

Примирились с болезнями,-
как же раньше без них обходились,-
странно.
На провалы и взлеты научились смотреть философски. И внимательней взгляд, устремленный в простор поднебесный, и главным
мы из всех времен года теперь называем Осень.

Только то и прекрасно,
что жизнь далека от занудства.
И пока нашу тропку
вечность не занесла вьюжным вальсом,
мы любому школьнику
фору дадим в безрассудстве.
ИЖар-Птицыперо
еще обожжет наши пальцы.
Ну, а что день рожденья? -Так.
Просто снимок в семейном альбоме.
Только вот сыновья
быстро выросли - акселераты!
Да пронзительнее
ощущение отчего дома.
Да все чаще душа
стала плакать по близким утратам


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 10 ноя 2010, 22:33 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ТАМАРА ШАБАРЕНИНА

УРАЛЬСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ

Геннадию Доронину

Вразгул и взвень —
уральная волна!
Сварог весенний —
на четыре фронта!
Как белый день,
сквозь сумрак лет видна
Прелестница,
сударыня ротонда.
Кто там восходит
на круги своя?
Степенный Карев,
Хивинцев, Хорошхин...
И легкая, как дымка, колея —
Летят к ротонде
Пушкинские дрожки.
Перрон вселенский
о семи столбах.
Здесь юный век
на брудершафт со старым.
Здесь мостовой
прогулочный ландшафт
Зовут, как встарь,
Столыпинским бульваром!
Здесь не срывают
с улиц городских
Их родовые
ржавые таблички,
Здесь времена
и судьбы по-людски
Сидят и ждут
межзвездной электрички.
Здесь как с икон
история глядит
Безропотно,
правдиво и бесстрастно,
Врачуя боль
мемориальных плит,
Низверженных
шкодливым ономастом.
Что было,
то и было. Не отнять.
Не отменить
"по просьбе сельсовета"
С ротонды,
как из космоса, видать,
Где бурки пролетали, где бешметы.
Где полегла
Мамаевская рать,
Где Белая,
где Красная, где прочи...
А кем ложилась
каменная кладь —
Об этом
завсегда расскажет зодчий!
...Красуйся, храм —
ни окон, ни дверей.
Сквози эскизом
к готике Яика.
Плач на струне


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 10 ноя 2010, 22:34 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ВЕРА ПЛЕТНЁВА

Передо мной груда книг Геннадия Доронина, как в мягкой обложке, так и твердом переплете, изданных в разные годы разными издательствами. Все - с его личным автографом. Это дает право хоть в какой-то малюсенькой степени гордиться многолетним знакомством с таким популярным и талантливым нашим современником.
Почти четверть века прошло с тех пор, как, работая в одном из книжных магазинов Уральска, я воочию увидела, наконец, «того самого» Доронина. До этого мы знали его по телепередачам и как начинающего писателя, а еще как автора идеи организовать ежегодные «правдухинские» экспедиции по Уралу. Да-да, возможно, это не всем известно, но это так. «По следам Правдухина» - так они тогда назывались. Это сейчас название стало таким длинным и навороченным, что сразу и не выговоришь. Да и суть их, на мой взгляд, уже не совсем соответствует первоначальной.
Геннадий Николаевич, а потом просто Гена, всегда был и остается истинным книголюбом, каких сейчас мало. Его невероятная эрудиция повергала нас, тоже, казалось бы, книжников по призванию и долгу, буквально в ступор. Причем это выражалось абсолютно в ненавязчивой манере, как-то исподволь, между строк, между слов, скорее, просто ощущалось изнутри и вызывало большое уважение.
Его первые книги - «Когда друг уезжает», «Пяты десяток», рассказ «Полустанок для Марии» - читались на одном дыхании, и было ясно, что впереди гораздо большее, и автор – настоящий, честный писатель. Честный перед людьми, перед своими воспоминаниями, а главное – перед самим собой. Позже, читая его очерки и фельетоны, опубликованные в «Казахстанской правде», я опять поражалась его «всеядности», разносторонности, твердой гражданской позиции и опять же широчайшему кругозору. Помню, как-то, еще в 80-х, довелось побывать у Дорониных дома. Количество книг изумило, имена их авторов внушали робость и восхищение.
Сейчас в активе Геннадия Николаевича насчитывается уже до десятка книг – художественных, краеведческих, публицистических… Один «Бершарал» чего стоит! Это просто энциклопедия жизни нашего поколения, и в целом Уральска тех самых заклятых и прекрасных советских времен. Но не только о его писательском таланте хочу я сказать, хотя он налицо и явно выделяет его из плеяды уральских, и даже казахстанских авторов. Мен близки в Гене его человеческие черты, непреходящая любознательность, душевность, доброта и невероятная скромность, может, даже ранимость, которые так ясно обнажаются в его строчках. О чем бы он не писал, об уральном мосте или о Буратино, он пишет о людях, об их внутреннем мире, всегда пропуская через себя каждое слово и действие своего персонажа, как будто говорит о себе самом.
С юбилеем тебя, Гена! Ждем твоих новых книг!


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 30 авг 2012, 20:20 
Не в сети

Зарегистрирован: 30 май 2010, 10:03
Сообщений: 5385
Приуралье.
15 апреля 2006 года.
"Непричесанная книга". (О Г. Доронине).
Изображение
Изображение


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 31 авг 2012, 14:04 
Не в сети

Зарегистрирован: 30 май 2010, 10:03
Сообщений: 5385
А. РЯБИНИНА "Притяжение Бершарала". (О Г. Доронине).
Изображение


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 31 авг 2012, 19:01 
Не в сети

Зарегистрирован: 30 май 2010, 10:03
Сообщений: 5385
Изображение


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 05 июл 2013, 16:49 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
Газета "Талап" 2013 год.
Изображение


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Доронин Геннадий Николаевич
СообщениеДобавлено: 26 авг 2013, 15:33 
Не в сети

Зарегистрирован: 03 май 2010, 09:51
Сообщений: 386
Газета "Жизнь города". №17. Д. Курманова. "Уральск - остров обетованный".
Изображение


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 29 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3

Часовой пояс: UTC + 5 часов


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: Yandex [Bot] и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
cron
Создано на основе phpBB® Forum Software © phpBB Group
Русская поддержка phpBB