Музей "Старый Уральскъ"

Текущее время: 19 сен 2019, 08:08

Часовой пояс: UTC + 5 часов




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 6 ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Шабаренина Т. "ГОЛОС ОКРАИНЫ".
СообщениеДобавлено: 02 дек 2012, 21:29 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ГОЛОС ОКРАИНЫ


УРАЛЬСКАЯ ПРЕЛЮДИЯ

Мой двоюродный город

Вся из себя –
при калошах и шляпах –
умная вроде бы...
Город двоюродный,
я в твоих лапах
в роли юродивой...
Город двоюродный,
в сердце – два камня –
две моих Родины.
Город двоюродный,
дал мне, ты дал мне
статус юродивой.
Пляшут во мне
бесноватые строки –
хохмы, пародии.
Плачут по мне
золотые уроки
чиноугодия.
Благоразумья
расчетливый холод
мне не подарен.
Я – часть тебя,
мой двоюродный город –
голос окраины.


Маленький храм

Наталье Сладковой

Маленький храм
небожительной касты,
Вот он –
забытая Богом душа!
Вот он –
столетье без пастыря пастырь!
Пастырь остался,
а паства ушла…
Был бы не вырван
язык супостатом,
Стал бы стозвонно
про что говорить?
Замер в миру
молчаливым набатом –
Правый закон
не пришел пристрелить.
Маленький храм –
как вселенский собор он
Призван «стояти
за други своя».
Тлены и хлам –
лики фресок с растворов.
Риза проклятия –
круги сия…
Гикают кони,
химеру пугая,
Валят кизы
к алтаревым хорам.
«Hyperanatomi»,
вера другая,
провозгласили
конюшнею храм.
Не пропадать же добру,
в самом деле:
Настил не смялся,
стена хороша.
В раструбы
все уж ветра перепели:
«Пастырь остался,
а паства ушла».
Маленький храм –
обреченные шпили
Пеплом и пылью
останутся тут:
Гыркают, бьют его
черные крылья,
Белые крылья
летят – не берут…
Столпы могучие
в грунт не просели –
Сколько ж еще ему
року искон?
…Храм бы как мученик
грянул о землю,
Да на шеломе
Георгий с крестом!


Атеисты-77

Все равно – ни кола, ни двора
И прошли, полземли исковеркав,
Потемнели твои купола,
Православная русская церковь.

Потемнели твои купола –
Вот и выросли вольные дети!
Будто чёрная тень наплыла
На крещёное тысячелетье.

Всё равно – ни двора, ни кола…
Чай, легко и рвалось, и ломалось?
Отлучённые колокола –
Пустота в колокольнях металась!

Нож да шашка, ружьё да обрез –
Не металлы державной короны
Под исподней рубашкой небес
Русь хранила кресты и иконы.

Чтоб опять «не убий», «не солги»
Воссияли в сердцах аметистом.
Да вернётся ли вся на круги?
– И вернётся! Не все ж атеисты…


Звонарь

Бо-омм! –
звонарь звонаренку
открыл:
С колокольни
малый колокол
поплыл!
От удара
до удара
«бом» до «бом» –
Два прочтения молитвы
звонарём.
Бо-омм! –
Кладёт звонарь
широкий крест.
Благодатию
наполнился
окрест
Бо-омм! –
Застыла
по-над папертью
заря,
Чтоб послушать
разговоры
звонаря.
Бо-омм! –
На «бом» откликнулся
с небес,
Автогеном
четвертованный
оркестр.
Без него
пол века
в звоннице мела
В восемь граней
неприкаянная
мгла.
И не зная,
что там будет
впереди,
«Бом-бом-бом» –
стучит звонаренка
в груди.
Только знает,
что в последних
«бом» – до «бом»
Два прочтения молитвы
звонарём.


Уральская прелюдия

Геннадию Доронину

Вразгул и взвень –
уральная волна!
Сварог весенний –
на четыре фронта!
Как белый день,
сквозь сумрак лет видна
Прелестница,
сударыня ротонда.
Кто там восходит
на круги своя?
Степенный Карев,
Хивинцев, Хорошхин…
И лёгкая, как дымка, колея –
Летят к ротонде
Пушкинские дрожки.
Перрон вселенский
о семи столбах.
Здесь юный век
на брудершафт со старым.
Здесь мостовой
прогулочный ландшафт
Зовут, как встарь,
Столыпинским бульваром!
Здесь не срывают
с улиц городских
Их родовые
ржавые таблички,
Здесь времена
и судьбы по-людски
Сидят и ждут
межзвёздной электрички.
Здесь как с икон
история глядит
Безропотно,
правдиво и бесстрастно,
Врачуя боль
мемориальных плит,
Низверженных
шкодливым ономастом.
Что было,
то и было. Не отнять.
Не отменить
«по просьбе сельсовета»
С ротонды,
как из космоса, видать,
Где бурки пролетали, где бешметы.
Где полегла
Мамаевская рать,
Где Белая,
где Красная, где прочи…
А кем ложилась
каменная кладь –
Об этом
завсегда расскажет зодчий!
… Красуйся, храм –
ни окон, ни дверей.
Сквози эскизом
к готике Яика
Плач на струне
гитарных бунтарей
Уральская прелюдия, музыка!
Ротонда,
что тебе словесный блуд?
Светшает,
как ветровка «хали-гали»,
Ты только помни,
как тебя зовут,
И откликайся,
как бы ни назвали…


Памятник Пушкину в Уральске

Поодаль шума города, в заглушке,
Где небо превращается в плато,
Явился Александр Сергеевич Пушкин.
Одетый в темно-серое пальто.

Пришёл народ и бедный, и богатый
У каменного гостя постоять.
И солнце растекалось горьковато
Церковному молебствию подстать.

Не каждый знал,
Как рушилась ограда,
Желавшая сие предотвратить…
Душа поэта сквозь круженье сада
Лишь о Любви хотела говорить!

И о любви звенела малолетка!
И слово на губах её цвело!
И шевелилась за спиною ветка
У статуи, и лёгкое крыло.


Поверье

То ли громы это громкие гремят,
Насылая в город ливень золотой,
То ли пушки это с пристани палят
У ротонды, у ротонды, у рото…

Пристают к заставе гости, пристают
Все казацкие будары, да челны.
Разлетаются на север и на юг
Облаков окольных белые чалмы.

Соберет Яицко войско силу-рать,
Задрожит от топа конского заря,
Как поскачут эскадроны воевать
За Отечество, за Веру, за Царя!

Не оглянется рубака на курень,
А оглянется – заплачут куреня.
А заплачут – не придет веселый день:
Не обнимет долгожданного родня…

Взгляд

На Большой Михайловской
Ходят ветры – воины.
Ищут по задворенкам:
Кто их тут буйней?
На Большой Михайловской
Живые да покойные.
Чем более покойные,
Тем будет спокойней!

Над Большой Михайловской
Бьёт набатный колокол.
Просит смерти облако –
Бок на крюке рвёт.
По Большой Михайловской
Тащат Волю волоком.
Ждёт стервятник около:
Когда она умрёт?

И плетьми и розгами
Воздухи заласканы –
По Большой Михайловской
Клочьями плывут…
– Ты гыльди-к, как розданы
Милости боярския!
Войско с войском ростами
Померялися тут…

Над Большой Михайловской
Колея распушена.
Горизонт порушеный
Рукописью свит.
А над тёмной пущею,
Око вездесущее!
Это гость из будущего
На прошлое глядит…


Притча про форпост

Жил да был форпост
Бородинск.
Он святой Яик охранял.
Он руками рыбу ловил,
В праздники
фуражку ломал.

Если лезла степь
на рожон,
Он орал прицельное «Пли!»
Конницы тревожных
времён
Пролетали в серой
пыли.
Евразийский сумрачный
тракт
Отдыхал на постоялом
дворе.
Постоялый двор гостю рад.
Угощенья – на
серебре.

Вороные, карие, – тпру!
Постояльцы шли ко двору.
Здесь кивал почтарь – почтарю
И менял зарю на зарю.
Ось земная раскалена
Тарантас спешит
на форпост.
В миг – пожалте-с, два скакуна!
Вот и весь
дорожный вопрос.

Воздух от гоньбы
не остыл...
Господин в крылатке стоял.
Он ни чай, ни водку не пил.
Только лошадей поменял.

Глянул гостю в след
коневой:
«Эх, путя его далека!»
Трав пожухлых рвался
конвой,
Полной рысью шли
облака.

Полной рысью шёл горизонт.
Где порос быльём бастион,
Где оглобли арт батарей,
Кости крепостей-бунтарей.

Видел ли казак-коневой
Видел ли Яик
горевой,
Что там гость увидел,
узрил,
Что своей крылаткой
накрыл?


***
По спирали время
взвилось.
И ушла с села
благодать,
Так уж на Руси
повелось –
Молча деревням
умирать.

Вот и взял и умер
форпост
Без свечей
и горьких речей.
Был форпост,
а стал он – погост –
Нету ни замков,
ни ключей.

Умер Бородинск,
но живёт:
Стал в учёных книгах
аннал,
Потому как у его,
у ворот
Господин в крылатке стоял...


Кошт*

Кошт
закипал жаром-паром ушицы.
Поднос под севрюгу
бил медью угарной.
Серебряный ковш –
дар царя и царицы,
Как лотос,
по кругу поплыл планетарно.

– А любо ли нет,
казаки-атаманы?
Чин-чином
народ отзывается: любо!
За батюшку-свет,
за Яик осиянный
С братиной*
сводно братаются губы!

За первою братиной –
чара* вторая:
Во славу отечества –
важного гостя!
– Го-оп! – опрокинули,
тарой играя…
– Испей Сандр Щергеич!
А сказы – опосля!

Надыть – найдутся
путя перепутью,
В удымки мира
послужат поправки!*
… Не дотянуться
трагической сутью
Греческим мифам
до тутошней правды.

- Малость таку-та божецку?
– Не можно!
Жемчугом чёрным
икорка играет!
– Ложкой её,
Сандр Щергеич-та, ложкой!
Этой .авна
у нас тута хватает!

Луч, как манок,
затаился под яром.
Край стародавний,
Яик многощедрый!
Любо! Денёк
народился янтарный,
Но не янтарней
наваристой щербы!
… Смотрит Яик
(на «Урал» перекован)
Гостем везёный
«патрет для показу»
– «Ца-арь!
А Емельку не знам никакова!»
… Ковш серебрён
старорусскою вязью!


Песнь про казачий норов

Нашла коса Москови –
царевыя указ
На пламень вольной воли,
на малиновый лампас!
Потёмкин смотрит косо –
в туды его сюды!
Вовек Яицко войско
не обреет бороды!
Что платие безбожное,
что нумер на стругу-
«Принять сего не можно!» -
порешили на Кругу.
Задумал князь Потёмкин
«Московский легион» –
Во стремени – неломкий
малиновый погон!
– «В Китай пошли калмыки –
Ату им по зубам!»
Ответили с Яика: –«Не бум!»
и «Не желам!»
Мы замирили дружбу
на Бухарском берегу!
«Принять сего не можно!» –
порешили на Кругу.
– Доколе? Князь Потёмкин
поднял на смуту плеть!
На дыбы – степь и кони!
Раскатом – катом медь!
Царёвыя опеки –
гладят ровно утюги:
«Отныне и вовеки
запрещаются Круги!»
И ощущая кожей,
что теперь согнут в дугу,
«Принять сего не можно!» –
порешили на кругу.
Нашла коса на кичку,
на малиновый лампас!
Яик не сдаст старичку-
старичка не продаст!
И лица брадобреев
не всколышут свысока:
Лишь виселицы реи
будут выше казака!
...«Любо, братцы, любо,
любо, братцы, жить!»
Шевельнулись губы
у вынутой души…

Устинья

Меж небом
и водною синью
Сквозь марево века рябое
Идет за водою Устинья.
Бадейки гремят –
за судьбою!
Дымы
за сожженным собором
Несут подвенечные платы.
Темны золотые узоры,
Смурны
хитроглазые сваты.
Казачке ль
бежать от Яика,
От звень-кандалов на запястье,
От чернобородого лика,
От лиха,
которое – счастье?
Бадейки
звенят, не смолкая!
Бедует, бунтует Заполье!
Пойдет под венец молодая
По воле!
По воле! По воле!
И пусть
разобьется священник –
Протестом падет с колокольни!
Дороже серебряных денег
Жених –
"осударь" ли, разбойник…
И пусть
раскромсает столетье
Берег ножовый Бухарский!
Но будет он помнить,
что плети
Цариц полыскают* по-царски!

Не страшно
остаться ничейной!
Не страшно,
что праздник – вчерашний!
Не страшно
принять заточенье:
Когда за любовь –
так не страшно!

Городу

Мой город, ты пресветел по зиме!
К весне – пролог
невесть к которой драме.
То старой крышей
клонишься к земле.
То высишься:
а что там за буграми?
Живые арки
Тают: миражи…
Редеет зелень
буйной шевелюры.
На готику влезают этажи
Не сродственной по ней
архитектуры.
Мой город,
в этом нет твоей вины,
Что милосердье нынче
по спецназу,
Что рушатся
узоры старины
Цветами,
не поставленными в вазу.
Осенний ветр
кюветы подметет,
И снег по стилю
вылепит орнамент.
Мой город,
я с тобою в крестный ход,
Чтоб вспомнить,
что хоругвии над нами!
Живи мой город,
споря и любя,
Сори деньгами
и проси медяшки.
Но я когда-то
выбрала тебя,
Не думая,
В чалме ты иль в фуражке.


Любовь

Наталье Кожевниковой

Чтоб без меня
суетился цветной карнавал,
Чтоб жила себе тихо,
читая стихи красноталу,
Город к окраине
цепью меня приковал.
Да не подумал:
все цепи сбегают к Уралу!
Вольный,
он волю вовек раздавал
Всем, чьи будары
к его берегам прибивало.
Нёс он простор,
как девятый бушующий вал:
Здесь никогда
никому его не было мало!
Как он дарами
и шашкой кривой козырял:
– Набок валились
– зазывные свечи столицы!
Как он яры
с «перебражки» в пучины швырял!
И не берёг
от разрыва сердечные мышцы!
Вот кто века
на волне колченогой качал!
И заключал
в свои ласки и блески, и блики!
– «Любо, Урал!»,
а он птицам степным отвечал:
Те окликали
Ягаком, Ягатом, Яиком…

Вечерний звон
«Создателем первого духовного оркестра в Уральске был Алябьев. Слова к его песне «Вечерний звон» написал искалеченный войной гусар Иван Козлов».
(из краеведческих публикаций)

Органным соло
бурый яр дожнул:
Урал Горыныч
Заручил* добычу:
И гранный город
бурку распахнул
Отзывчивый зараз
на ключ скрипичный.

Двуколка привезла
«Вечерний звон»
На трон
оркестра
И выцветшей крылатки
Лонжерон,
И вольный нрав
опального маэстро.

«Вечерний звон»
вдохнул полутона,
Фасонный фрак –
взмахнул рукой Алябьев
Вечерний звон,
Уральная волна
Плеснет не так –
и звук накроет рябью.

В свечах сусальных
атаманский дом,
Лучится флейта,
тешится фанфара.
Прозрачная волна
«Вечерний звон»
Звучит тоска
ослепшего гусара.

Рейс

Разлита, как по карте,
широта!
Кипит на всю округу
половодье!
Уходят под подпругой
теплоходы –
Палитрой
тает города черта.

За яром – яр
маячит вдалеке.
И речники
отчаянно рискуют:
С рекой
о женах, о домах толкуют.
А с женами
толкуют о реке!

Скрипит тросок,
а на зубах – песок –
Авралы,
как в степи чертополохи!
С Уралом своенравным
шутки плохи –
Бежит на запад –
оп – и на восток!

Не удержать
гружёную баржу!
Но штурман держит
свальное теченье!
И отступает
древнее кочевье
На сантиметр…
Теперь равняй гужу!

Теперь гляди,
Европу не снеси!
И Азию опять же…
Левым бортом!
Бузит экстрим
рабочего эскорта
По всей континентальности оси!

…Привидятся подушкой
облака,
Пригожие домашние
постели:
Не отдыхает
и не спит река,
Похожая на бражку
и похмелье!


Половодье

Драного города
лоскут ненужный
Брошен на тешенье
дикой воде.
Тонет за бортом
поселок Учужный,
Ворон на крыше –
беда на беде.
Не пугачевщина ль
селем насела:
Под малахаем
старинный форпост.
Поймы да рощи –
поверхность раздела –
Прост для стихии
земельный вопрос.
Что для отчизны
щепы да валежи –
Их заарканят
кессоны на дне…
Чьи это жизни
тщеты и надежды
Вихрь пузырьками
несет на волне?
Талые страсти
в загуле безлоций
Льдинки взнырнут –
в голенищах ножа.
Тайные снасти
опутали солнце
У перевернутой
днищем баржи.
Выжить – не выжить:
качаются лодки –
Ноев ковчег
не про всех дураков.
Ворон на крыше:
в утопшей слободке
Тянет ушицей
с жилых чердаков…

Живая вода

Нашли под ярами гранаты –
С гражданской ржавела беда.
Сапер отодвинул раскаты –
В Урале живая вода.

Проверено богом и чертом:
Висели петлей провода…
Давно бы мне числиться в мертвых –
В Урале живая вода!


Маринкин яр

памяти Б.Б.Пышкина

Яр высится лобастый,
красноглинный
– Маринкин яр,
Маринкин яр,
Маринкин!
Как шашкой скошен
берега оскал.
Верблюжьими колючками сухими
Пустыня
выцарапывает имя
Той, чья мольба
здесь слышится и ныне,
Чьи вежи ветр
с набега разбросал.

*
* *
К ноздре-ноздря
летят к Яику кони,
Уносят самозванку от погони.
Хранит ее за мзду
Донской клинок.
Околдовал
полячку трон Москови:
К нему она –
хоть вплавь по морю крови!
… Вот подрастет
царевич-воронок
Лжедмитриич…
Но слышно на Яике,
Как пьет с Москвою
Новгород Великий
За истинно державный постулат:
Сумняше иноземные опеки,
Отныне вместе
присно и вовеки:
«Прикажет царь –
бояре порешат».

Что порешат
боярины удалы?
Из-за полячки не минуть опалы.
Глядят на Дон
донские казаки.
Яикский берег
им подсказку кажет
И белы руки
самозванке вяжет:
Крутая воля у крутой реки.

*
* *

Буравят хищно
перстни и персты
Ту землю,
что хотели взять обманно.
Здесь злые слезы
обронила панна
И застолбила ими полверсты…

Маринкин яр!
Как бьет в него волна!
Он вечно отступает перед нею!
Да, вольница залетная
вольна,
Но вольница Яикская
вольнее!
Он здесь остался,
чужеземки дух:
Обходит берег
пеший или конный:
Чужие имена земли исконной
Тревожат сердце
и пугают слух…
Шагни –
взметнется тьмою острых жал,
По черепицам разнесет суглинки,
Дохнет из под земли
утробный жар:
Маринкин яр,
Маринкин яр,
Маринкин!

Весна в Затоне

Весна пришла
на плоскодонках.
Баржа качает
рыжий бок.
Весна – малярша
из Затона –
Пейзаж грунтует,
как Ван Гог!

Такая творческая сила
Весь лед разбила
на ладьи.
Береза почки приоткрыла,
Как девка губы
для любви…

Навигация

Свет из-за туч –
с мороза простыня!
И солнца луч –
в павлиньем опереньи!
И непреклонный
гнет рога оленьи
Весенний ветер
в переплесках дня!
Дохнул Урал:
варяжная шуга
Устала жить – кружить,
крушить, карать, и,
Как на щит,
легли лесные рати:
Устлал мертвяк-валежник
берега!
А там
за перекатом – перекат!
Пески ведут
иные акварели.
Ложатся
зори талые на мели
И чайки!
Чайки с Каспия летят!
…Гудок луженой глоткой
воздух рвет –
В напряге
возжевые горизонта:
– С сезонного
большого вытрезвона
Выходит из затона
пароход!
А я внутри, на камбузе:
матрос!
Кивают «здрасте!»
бакены-фисташки.
Живу рекой:
до моря тыща верст,
И брызги
Льнут-льнут к моей тельняшке!

Особняк

В старинном дворе
Терпеливые лошади
С зари на заре
Ожидают возниц:
Струит особняк
Запроволглое прошлое
Из-под замурованных
Щебнем глазниц.
Когда-то здесь свечи
Надежды летучили,
И ахали дама,
Семерка и туз.
И спорили вечно
Хмельные поручики,
И мял казино
Свой холеный картуз.
А ныне подвалы
С бургундским заброшены.
И луч, как кинжал,
Меж разверзшихся стен.
Ажурно стекает
По лестнице прошлое
И жизнь из его
Перерезанных вен.

Крайние улочки

Не для показа они,
не для вида:
Крайние улочки –
вид безобразный.
Грязи одни,
да ворот сталактиты.
Только Урал –
не стихающий праздник!

Крайние улочки
бедного рода –
Плод из полы
прополыненной скатки.
Помнят:
на радугах плачей разводы,
Знают:
на солнцах пятнашками латки.

Крайние улочки -
склепы Аида:
Тени да мраки,
да мат несуразный,
Злоба да хворь,
да слепая обида.
Только Урал –
не стихающий праздник!

Только Урал –
лишь Уралом и живы!
В рыбных чешуйках
кварталы смеются!
Крайние улочки –
старые жилы.
Тянут их, тянут:
небось не порвутся!


Лето-92

Погибая, хрипит
Високосное лето,
Как взбесившийся конь
Под уздечкой рассвета.

Вытирает Молдова
Кровавые пальцы
О шёлковые травы,
О вышивку с пяльцев.

Преднестровье качается
В смертной рубашке,
И свобода кичится
В казачьей фуражке.

Сапер

Из-под сапог ушла,
взлетела суша.
Господь поправить
ничего не мог:
Хребты и тропы,
страхи Гиндукушей,
Свою больную
спятившую душу
Сапер домой
с Афгана приволок.
В пробитое пространство
под Кабулом
Скальп с пол Европы
сносит пулемет.
Лишь поведет рассвет
кровавым дулом,
Урал вскипает
запредельным гулом –
Сапер с миноискателем идет!
Герой не видит
встречные усмешки,
Не чует камня в спину: «идиот!»
Ему за подвиг
ни орла, ни решки,
Лишь дух, пуштан
на «братские поддержки»
Крестом растяжки
минные кладет.
И в тех мирах,
астральном, виртуальном,
Сапер спасает
смертные мосты.
Был обнаружен им
в мешке подвальном
Школяр, задушен дозой максимальной…
– Эй, Гиндукуш, я знаю! Это ты!
В шинели,
как в христовой плащанице,
Он ведает
про то, что говорит.
Его душа сама собой светится,
Как все элементарные частицы,
Сошедшие с положенных орбит.

Победа

Не минул солдата
осколок фугасный.
Награда за то,
что он шёл впереди.
И кровь его
финишной
ленточкой
красной
Рвалась
на еще трепетавшей
груди.
И чад парусил
из подбитого дзота:
Здесь ворон Икана
пометил версту.
Солдат не осилил
Олимпа высоты,
Но он
Безымянную
взял высоту!

Баллада о солдате

Спешит с войны солдат
С великой мировой,
Колёса говорят
Дом-ой, дом-ой, домой!

Качается вагон,
Вагон – «Армагедон».
Зениткой солнце бьёт
С восточной полосы.
Душа кисеты рвёт,
А гармонист – басы.

А гармонист поёт,
А песня, будто лёд.
А в песне – бугорок.
Да поле без дорог.
Но солнце бьёт и бьёт
С восточной полосы,
И время настаёт
Подкручивать усы.

В России горя – воз.
Но водки больше слёз.
Скрипит вокзальный скат.
Горит кирза огнём!

...Ещё не знал солдат,
Что песня-то о нём.


Паутинки

Осень ведёт паутинку,
как пряха:
Будет косынка и будет рубаха!
Эта небесная синь – на закланье:
Трепетна сеть и легка, как дыханье!
Осень несёт паутинки, как вести:
Весть с красной площади,
Весть из предместий.
И перелётная весть из Кабула:
Брошена там паутинка на дуло.
Здесь – тишина. И чего это ради
Бьётся Урал в паутиновой ряби?
… В сердце примолкшем
тоскливо и длинно
Дрожит паутинкою
крик журавлиный.


Этюд…

Растет, набухает
Весенний росток.
Ему не на запад
И не на восток:
Апрельское небо
Его веселит!
Кто лаской,
Кто хлебом,
Он – небушком сыт!

Под «рыбьею» дошкой
В шалюшке худой
Бабулечка с плошкой
Идет за едой…
…Воробушков сито…
И вы голодны?
Лишь вороны сыты
В несытые дни!


Март

Свежий ветер,
Как гроза,
На оттаявшем пороге.
Посветлевшие глаза,
Потемневшие дороги.
Под ногами январи:
- Э-э-эй, отдать швартовы!
Потухают снегири –
Загораются любови!

Позовут грачи на той,
Поплывут по небу сёла.
Буду радостной такой,
Отчего ж не быть весёлой?
«Потеряю – обрету» –
два глагола – полной мерой.
Март пронзён, как пикой, верой
В человечью доброту.


Моностырь

Не выйдут грома из полона,
В скирдах не очнется трава.
Деркула угрюмое лоно,
Святой монастырь Покрова.

В нем пахнет смолой и елицей –
По денежке скинулся мир.
Брус к брусу, доска – к половице –
И весь монастырский мундир.

Кисть выбелит мрак запустенья,
Стропила уйдут на дрова,
И первое богослуженье
Замшелые вынет слова.

Вздохнут тяжело пепелища,
Откроется книга Псалтырь,
И нищий забудет, что нищий,
И сирый забудет, что сир…

Всколышут зажженные свечи,
Встрепещут живые огни.
И древние плачи и речи
Озвучат насущные дни.
Радуница

Сойдя с коня, оставив стремя,
Крестовым ходом день пошёл.
К своим корням, забывшим время,
Живое тянется душой.
Мои бесценные могилы
В тьму-тараканьской заперти.
Пионы пенные купила –
С цветами некуда идти…
Мне дали жизни голограмму
И стать, и разум, и красу.
И тем, кто дал, букетик малый,
Я всё несу – не принесу.
И светлый праздничек не светел:
Пути домой сшибает влёт.
Прижмёшь к груди залётный ветер,
А он родимым опахнёт.
И обнимая – не объемлешь
Всего, что рвётся изнутри.
И упадут цветы на землю:
С цветами некуда идти.

Приют

Здесь склад человечьего лома,
Солома любви и тоски.
Здесь холод казенного дома
Надел шерстяные носки.

Идёт на крещатик старуха
Творить на соли наговор.
Ей жизнь обещает «ни пуха»,
А смерть посулила простор!

И косо глядит медведица,
И по небу лапой гребёт:
Она и на звездах землица
Старуху горбатую ждёт.

В больнице

В хирургической больнице
Ходит тучей неуют.
Что случится, то случится.
Коль случится – отпоют!

Пирование пиранье
Для людских телесных бед.
Столько здесь несостраданья –
Для страданья места нет…

Влет рассветы, тянут руки –
Чью-то душу уберечь…
Ждут ворота для разлуки.
Ждет окошечко для встреч.

Мирру сеют – веют тени,
В набок скошенный колпак.
Милосердие за деньги!
Равнодушие – за так!

За стеклом застыло море –
Облака из мумиё.
Столько здесь чужого горя,
Что не выплакать свое.

Потеря

Луч блеснул, как меч, среди дня:
Ампутировал тебя от меня.
Вон за той кирпичной стеной
Стон да бред, да адовый зной…
Стукнула железная дверь,
Вывесила список потерь.

Уходя в поднебесье

Все спешишь, а дорога крута:
Холодеют ладони.
Нагоняют, как кони, лета:
Не уйти от погони!
Я бы вздёрнула этих коней!
Я бы бросилась им под копыта!
Защитила б на тысячу дней.
Неужели любовь – не защита?
Не защита шептать у огня
Про Исусе воскресе…
Всё равно оставляешь меня,
Уходя в Поднебесье…

Плач

Спели в звень-косу
Хоры смертные:
Белый день несут
С чёрной метиной.
Топит в зыбь весло
Речка пенная,
Чтоб забыть его,
Незабвенного.
И твоё «прощай» на святом одре,
И моя печаль
На Свистун-горе.
А Свистун-гора
Всё посвистывает,
Вечера-утра перелистывает…


К Родине

О, родная земля,
ты – за холмом,
За печатью седьмой,
за вокзалом-перроном.
Безтаможенно
сердце летит на палом,
Чуя огненный след
плащаницы Перуна.
Тихо, пусто.
Десяток веков в стороне
Не подскажут ли:
Альфа тут, али Омега?
Где ж дружина Руси
в цареградской броне?
Неужели спилась
на кургане у брега?
Занимает мой град
нефтедоллар и цент.
Занимать города
нынче можно без танков.
Время хлещет камчой:
не подняться с колен.
Дорогая земля,
я его полонянка!
Мне его миловать,
будто шрам ножевой.
Сапоги натирать
за тыин ли, за грош ли.
Дорогая земля,
мне на оберег твой
Собирать – не собрать
всех положенных пошлин.
Ваши всхлипы
верните себе, облака.
И депешами
мчите куда на удачу.
И на север
ветёлка глядит, высока:
На глазах господина
рабыни не плачут.


Легколистый березняк

Легколистый
полукрылый березняк,
И закатный свет –
улиткой между створок.
И такой свистит
по вырубкам сквозняк,
Что пригорок
набегает на пригорок!
Детский шик –
прикамский шарфик –
Свет Вижай –
Тощей драгою
застиранный, затёртый.
Всё бежит –
к красотке ль Парме не бежать:
Может, глянет,
где из горного эскорта?
Плачет ельник,
пляшет лешего сума,
Загружают небо
докеры баратом.
…На коленях
почерневшие дома,
Будто страшно
перед Богом виноваты.
Монстр-Борей
тут верно палицей водил,
Не послали боги
спаса никакого.
И до Спасу
горький пьяница пропил
Всё до крохи
из запаса золотого.
Моя маленькая Родина молчит:
Терпеливы
пермяки-солёны уши!
Аномально гомонят карагачи,
А меня
прикамский шарфик душит…


Праздник

Хватит над грядкой
выматывать душу!
Сделаем праздник
на худенькой дачке!
– Эй, дед-Ахмет,
проспонсируй пирушку!
– Эй, баба-Маша,
на бочку заначки!

У бабы-Маши
обчистили погреб:
Все – ни картох,
ни моркови на зиму!
И на кого
в этом тьму-Лукоморье
Горбило лето
болящую спину?

У дед-Ахмета
спалили избушку.
Как саранча,
пролетела с «тур-шопу».
Вот, выбирает
из рытвин петрушку…
Эй, дед-Ахмет,
да пошли ее в… эту!
– Что баба-Нюра
сегодня сердита?
Сдох холодильник? –
трагедия века:
Здесь не дадут тебе
микрокредита.
Вырос твой возраст
из прав человека!
– Где-то кредиты
дают в два момента!
В банке «Альфонс»…
Не упомню, хоть тресни!
Но с охнуительным,
Нюра, процентом:
Молвлю, –
так твой холодильник воскреснет!

Ну, завелись старики
под окрошку.
Здрасьте-пожалста!
Общественный ужин!
Вот уж сварилась,
дымится картошка!
А все напасти
наливка приглушит!

Старых небес
метастазы барашки
Солнце являет
бесплатным рентгеном.
Ты не бузи про УЗИ,
тётя Маша,
Очередь в месяц
пройдёт непременно!

… Все, кто унижен,
достоин подошвы
Города, времени,
козней и казней.
Мы из тоски
и печали истошной
Сделаем праздник!

Эта эпоха пере –
населенья
Сдула в арыки
сберкнижки и стажи.
Это Гулаг
моего поколенья.
Смертные, вмажем!

Мы – инвалиды
державных субсидий,
Лишние рты
рынкоокой науки.
Мы на коттеджи
давно не в обиде:
Просто дрожат
у березонек руки.

Край нашей жизни,
ты хлеба краюшка!
Лист на дороге
дорогою дразнит
За минимальной
своей пенсиюшкой –
Вот вам и праздник!
Выпьем! Пусть внукам не выпадут беды,
Плодоносят суверенные грядки!
Выпьем же, первые дети Победы,
Розливы жизни скупые остатки.


Продавщицы

… Вот жизнь наступила –
не лица, а рожи! –
Купить подешевле, продать подороже!
Летят в неглиже ахи, эхи и охи –
Кружат куражи
уходящей эпохи.
Нужда не щадит
в беспросветную давку:
Приговорит, как к расстрелу, к прилавку.
– Купите! Самвязка!
Платок-паутинка!
Насквозь промерзают
наложницы рынка…
– Тепло ли тебе, молодица,
тепло ли?
Морозко, купил рукавицы бы,
что ли!
А рынок бьёт рогом! –
крышован, без крыши –
Он рядом торговым
к созвездиям вышел!
– Купите-продайте!
Продайте-купите!
– Пятак разменяйте!
– Луну заверните!
Обвесили, сволочи! –
крик из усов.
Проверьте на точность
созвездье Весов!
Космический холод –
нельзя без сугрева:
И кружка по кругу
плывёт, королева!
Смеётся, как плачет,
бабёнка крутая:
Эх, наша базарная жизнь фронтовая!
В нас женские все
перемёрзли утехи,
А разве стране не нужны человеки?
Кто будет рожать-то?
Яички – на бочку –
И аист свивает
торговую точку!
Базар кому – решкой,
кому – костоломом.
Таскают мешки
Отставные Дипломы.
Во веки без жалоб
и присно, и ныне
Спасали державу
штаны на ватине.

Приветы и веты
летят из столицы.
Стоят на пропетых
ветрах продавщицы…


Мороз

На кроснах крыш нарисовав
Рубли-тиынки,
Мороз картежно тусовал
Ряды на рынке.

Спирт-спирт!–
Сипел спиртной конвой
Толпе у входа.
Всемерный бизнес теневой
Пел для народа!

Мозжил «Ies studio – Ковбой»
Пращою джаза.
Крушил мощею звуковой
Всеобщий разум!

Частушки дюны намели
На льдистый панцирь.
Мотушки юные цвели
В пречистом танце!

Торг исторгал витой парок:
– Крем от старенья!
И вороватый ветерок
Стоял на стреме.

Ребенок лопал бутерброд,
Скакали галки.
И безработный Старый год
Сдыхал на свалке…


На одном языке

Урал – вольнокрылие птичье,
Разбойных ветров цитадель!
Опала, оплот, пограничье,
Опушка российских земель!
При шашке, при стремени город
По мере хоругвий и сил
Хитрющую Азию споро
С надменной Европой мирил.
Не ведал: сорвет эполеты
Залетный семнадцатый год.
Не бедовал – выпали беды –
Залег Евразийский цейтнот.
На поиски крошечных родин
Вчера поезда унесли
Оратаев здешних, чьи корни
В целинные земли вросли.
И житница пустошью стала,
Но как эта пустошь болит:
Что в ней отломилось, осталось,
То культями в небо глядит.
…Спят, спят казачки под суглиной,
Что лезли вовек на рожон.
Холодное слово «чужбина»
Вползает в жилища ужом.
И водка с нерусской наклейкой
Не льется, не пьется до дна…
Ржавеет заброшенный лемех
И пробует плотность дерна.
И кто-то, свежуя преданье,
Что дружба не тонет, не мрёт,
Вершит во плоти обрезанье
Останкинских телеширот.
И тащит за светлые косы
На плаху славянскую речь,
И ломоть ржаной древнеросса
С акцентом смакует: «сендвейч».
С Уралом, рассвеченным тиной
И с нефтесиницей в руке,
Евразия – слог двуединый –
Куда ж на одном языке?

Урал

Участникам Правдухинской экспедиции

Фарсово
в недалеком далеке
Подрагивает
чалка горизонта!
Я снова!
По Уралу!
Налегке!
Забыв о тротуарах и газонах.

Лети, байдарка,
к новым берегам!
Мосты мости
из белого тумана!
Пути
за дар покоя не отдам!
Пусть снова будет
весело и странно!

И солнце
вырастает в полный рост
Из трав
конем каурого пожара.
И конницы взлетают на форпост
Ветрами
Кандауровского яра!

И через брод
ведет войска Тимур,
И Махамбет
грозит айтысом хану.

…У турпохода
квота – перекур!
И вето –
на сраженья Тамерлана!

…Раз в год
в условный день,
крещеный час
Выносит дно реки
будары-лодки
Согласно сообщению ТАСС –
И будущее яхты-вездеходки.
А также
все премудрые века –
Витеи
тривиально травят душу.
По кругу встречи
ходят облака
С моей
вполне материальной кружкой.

И любо
слушать песни про Яик!
То тихая струна,
то грозовая…
Но никогда
рекою мертвых – Стикс –
Живой Урал
она не называла!


На кургане

О, Кырык-Оба,
в твоем имени
осыпь времен.
Осыпь времен
и охотника-беркута
клёкот.
О, Кырык-Оба,
подскажи мне,
с каких испокон
Насыпь под током?
Ты подскажи мне
про то, что гудит
под тобой.
Гудом гудит.
Нешто там
запредельность какая?
Здесь, на вершине
колышет полынный прибой –
зыбь вековая.
О, Кырык-Оба,
величие чую твое!
Чую твое…
пуповину кочевного стана!
Впали не то в летаргию,
не то в забытье…
Духи кургана.
Кто там снимает на ночь
усыпальницы зал?
Кто под твоим
земляным ореолом таится?
В местной газете
всезнаюший Сдыков сказал:
Может быть, жрица…
О, Кырык-Оба!
Ты сам обольщен красотой!
Сам ослеплен
тем, что стало и прахом,
и далью:
В страшных обьятиях
бьется тот лик золотой
Тенью вуальей…
Перстни сверкают
глазами драконов – уйди!
Молнии гнева
грозят в диадеме разбиться!
Гривна дрожит
на костяшках истлевшей груди
Пойманной птицей…
О, Кырык-Оба!
Ты стар, ты устал прославлять
Душу усопшей,
потрясшей когда-то полмира.
Слава померкла,
а камню сиять и сиять,
Выше кургана
поднявши талант ювелира!
Золото!
Золото, золото и красота! –
Вот что курган
сотрясает как вздошное пламя.
– Что ж мы такое?
Мы жажда, свобода, тщета?
Или лишь то,
что сиять остается над нами?

Эхо

Погасил он о череп
Кочевого гунна окурок.
Может, вздрогнет от боли
Давно успокоенный дух?

Может, вздыбится конь
И примчит его в тот переулок
Для обмена любезностью.
Выйди, хозяин, на стук!

О, владыка-рука,
Царствуй, жаркая плоть,
над холодной!
Нет за царствие кары:
Фемида впадает в цейтнот –

Может, минут века,
И любитель экзотики
модной
Черенком для сигары
Над чьей-то сигарой
вздохнет…

Костер

Как варяги, собрали
валежные ветки
И гитарным настроем
настроили ветр...
Запылали коряги
мятежной расцветкой,
В планетарном устрое
устроили центр!

И сдавались поэтам
любители прозы!
Нагонял килогерцы
залетный болид!
И купались кометы,
планеты и звезды
Вкруг поляны, где сердце
не клети горит!
...На рассвете примерит огонь
саламандра –
Куш срывали бы тыщами
все кабаки! –
Роздув перьев, исподнего
алые канты –
Перерушат кострище
ее каблуки!

Отпылают желанья
на жертвенной ветке,
Танцы дивные сникнут,
встрепещут, умрут!
И с палаткою драной
мятежной расцветки
Сновидения
клином в астрал поплывут.

Когда меня не будет

Мой город, я тебя
люблю!
Мой город, я твой взгляд
ловлю.
Ах, выслушай,
спою без словоблудий.
Но ты спешишь,
других любя,
И остановишься,
когда,
Когда меня
Нигде меня
не будет.
Когда меня не будет,
ты
Мне принесешь свои
цветы.
Посетуешь, что, вот,
уходят люди...
И в твой атласный
альманах
Шагну я в признанных
стихах,
Когда меня
Нигде меня
не будет.

Когда меня не будет,
то
В никем не ношеном
пальто
Мой город, я пройдусь тобой
незрима,
И тенью буду тень
пугать,
И привиденьям буду врать,
Как я была
Тобой была
любима!


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Шабаренина Т. "ГОЛОС ОКРАИНЫ".
СообщениеДобавлено: 02 дек 2012, 21:31 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ТАНЕЦ ЖЕНЬ-ШЕНЕЙ

Этюд

Глядят два оконца
Светлее тоски.
Летит через солнце
Мосток в три доски.
К подолу Вселенной
Щекою примяк
Совсем несмышленый
Ещё березняк…

Творчество

Упавшая шаль –
Предчувствие буквенной дрожи.
Все жанры смешаю.
Так краски мешает художник.

Нагая, нагая
И лунная, как Маргарита!
О-у, улетаю, -
Тропа на Юнону открыта!

И Азы, и Веды
Мне сыплются сыпом
в пригоршни!
Да здравствуют ведьмы:
Просторы, как муки,
роскошны!

Отчизной холодной
Глядят в меня гати и горы.
«Свободна, свободна!»
До взмыва петушьего горна!

Черкаю поля,
Черновыми набросками
вею.
О-у, улетаю!
Я жить на земле
не умею...

Комета

Девчонкой, невестой
в наряде венчальном!
По светоаллее!
Несется из бездны
из первоначала
комета Галлея!
И волос льняной
разметался и веет
по всей по Вселенной!
И голос земной,
а не Кассиопеин,
хранит в сокровенной.
Толкнет домоседа,
заветрит эфиры –
Селена благая!
Лишь эллипсом след –
в геометрии мира –
большая кривая!
Небесное тело –
ни вести, ни писем –
планеты не греют...
Летит за пределы
действительных чисел
комета Галлея!
Астральная точка
соломинку сбросит...
А завтра, а после?
– «Куда тебя, дочка,
из дома уносит?
Побудь еще возле».

Предзимье

Сварога предзимний
Глядит, холодея
С цветочной корзиной.
Танцуй, Галатея!

Бесплодная вишня
В безмолвном качанье –
Как будто бы
славы превыше
молчанье.

Зачем уже биться,
Лететь на пожар-то
Душе, продавщице
Фиалок с Монмартра?

Танец жень-шеней

«Балет Петипа!» –
совершили подошвы движенье –
В замедленном «па»
закружили под почвой Жень-шени!
Дышали их стебли,
как пажи и юные девы!
Дрожали в сплетениях
их обнаженные нервы!
И молнией танец
на токах земли замыкало!
И больно цеплялись
высокие ели за скалы.
Уж что там за драма
под горной поляной вершилась,
Но только поляна
Горгоной во мгле шевелилась!
Как женщина в муках,
природа справляла рожденье.
Жень-шеневый плод ее –
миру, как крест во спасенье!
... Восток оплавлял
вековые ущелья в опалы –
И свету являлся
цветок – человек пятипалый –
И смоги, и гати, и ряби
сошли б к иноверцу –
Цветок мог отдать себя
только лишь доброму сердцу!

Уральские сады

Ночь замирала: бух да бух –
Сад, не дождавшийся полива.
До света белый свет потух
В яблоках белого налива.

Голову венчиком обвив,
Формулу вывела природа
Равенства гибели любви
И недовызревшего плода.

Сад, позаброшенный людьми,
Брел, подминал сухие травы
И прижимал к своей груди
Облако яблоневой славы!

Где в парике парит Париж.
Где сам Парис к гран-при приписан,
Где хоть граблей греби барыш –
Сыплют уральские анисы!

До света белый свет потух
В яблоках белого налива –
Слышал в предсмертьи – бух да бух
Сад, не дождавшийся полива…

Осеннее

Так безнадежно и
так безрассветно
Время тюльпанов
сочло барыши.
И огородом
осеннее лето
Старыми юбками
прошебуршит...
Пики засевок
поднимут на царство
Время, которое
окна стеклит.
Время, которое
ищет лекарство
От пневмонии
ушедших обид.
Осень ли, лето ли,
чет или нечет –
Светом сознания
вскружит перо –
Песня неспетая
в горле вскурлычет –
Эта не встанет уже
на крыло...

Всполохи

«Хижины были дворцами,
Просто померкли они».
Что там далече мерцает?
Это ушедшие дни.
Вспархивают с пепелища
Блики цветного огня.
Всполохи, всполохи ищут
Всполошну душу, меня
В старице - блесны рыбачьи.
Крючья - на темную сыть.
Тянется день некурящий
К зорьке: взатяг прикурить…

Ангел

И радио брешет,
И врут, озираясь, газеты,
И прошлое смотрит
Глазами персидской княжны
Из каждой волны...
И кому мы нужны.
Если беды,
Когда и не в беды
Почти никому не нужны.
И наше отчаянье
Тянется к Господу Богу,
Как крестик нательный,
Себя собирая в щепоть.
И кто-то нечаянный
Шаг направляет к порогу,
И мы холодеем:
Его присылает Господь!

Доброта

Шар земной - наш добрый дом!
Хорошо в его просторе!
Залетает в красный том
Стая галок на заборе.

В пирс небесный вжился страх:
Кто-то рядит, кто-то судит –
Мир держался на слонах,
А теперь - на добрых людях!

По покладистым плечам
Ходят «Лады», ходят «Вольво».
Те не валятся, молчат,
Что не надо, что-де больно!

И молчание сие
Прячут стыдно в рукавичку.
«Только Стенька Разин – псих –
Вопиет: «Сарынь на кичку!»

Регалии не чту,
А чту, понеже, честность,
Реальность и мечту
Замешиваю в тесто.
Могу простить врагу,
Сойти с лица блиц-моды.
И запросто могу
Влюбиться в Квазимодо!
Наверно, это кнут –
Ни в ком не видеть плута.
Мне – рукавом махнуть –
И все на свете спутать!
Без брода побреду,
Сказав: «А, будь что будет!»
Мне охнут вслед преду-
¬смотрительные люди:
– Куда, не зная дна?
Там лужа обложная!
– …Блаженная она...
А может быть, блажная.


Арлекино

И мне пригодилось,
Мой друг Арлекино,
На суше весло,
И мне пригодилось,
Мой друг Арлекино,
Твое ремесло.

И мне приходилось
Ходить по веревке
Двусмысленных слов,
На легкой усмешке,
На тонкой страховке
Под знаком Весов.

В словесных дуэлях
И экс-приключеньях
Калоши мои...
«И местного были,
Конечно, значенья,
А все же бои!»

Сумерки

Годы - гильотины:
Неужели?
Пароходят льдины:
Неужели?
Обран* - невозвратный,
словно крик!
Облак - неснимаемый
парик ...
Даль склонилась ивой
к затуманью,
Талисман счастливый –
к «досвиданью».
Спето – ничего не назначай!
Лето – ты, как вето, для «прощай».

К вопросу о нациях

Мир сваян на лести, на зле,
Когда папарацци из челяди!
Но знает, что есть на земле
Две нации: люди и нелюди.

Сестре

Как откроешь Евангелие
ты, золотая.
Стань беззлобным растением –
охолони…
Наши павшие ангелы
нас не спасают,
Наши павшие ангелы –
детские дни.
Жизнь – остаточный час
не огромнее суток –
Будто вещь в позолоте -
на донце лимит…
Золотая, поплачь,
если темный рассудок
Через трещину в гроте
на солнце глядит…

Признание

Стояли певчей
стайкой у дворов,
За ними город,
а за мной – бараки,
– Цветаева! Исаев! Гумилев!
А я молчала,
плавая во мраке.

Имен созвучья,
словно бы паек,
Я прятала в свою
пустую тогу.
Озон горючий –
слова фитилек
Все трепетал
и все мостил дорогу:

Вязанку вех –
суммарный интеграл
По курсу
мимо времени проставил,
Где шаркал век
под бременем наград,
Полусогнув
коленные суставы...
... Азовская, Доронин, Бузунов,
Их голоса,
прошившие рутину.
Спасибо им:
я шла от их азов –
Один бы Пушкин
темь мою не сдвинул!

Прощальное

Прощайте, Бор-Борисыч,
Вы сегодня на авто
В другое уезжаете пространство,
И вам не надо тысячи
На новое пальто,
И тенги не надо на лекарство.

Рассказчика такого,
Вас на небе, верно, ждут,
Газет не получая Приуральных.
Вам ангелы за гонор
Гонорары воздадут,
А на земле лишали премиальных.

Теперь Вы безработный –
Ни заметки, ни статьи.
Ну, можно ли вот так
Молчать при даме?
Я Вас разговорила б,
Бор-Борисыч, по пути,
Но мне не по пути
Сегодня с Вами...

Разминка

«Есть время поэта.
Когда его нет».
Валентин Бузунов

Струны певцов притяженья земного
Обезголосели.
С неба вернулись
стихи Бузунова,
Музыка осени.
Ну, наливайте ж
астральную чарку
С чёрного бархата,
Пушкин бы тоже
зашёл в кочегарку.
Где кочегарка-то?
Осени, весны,
зимы и лета,
Святого света Вам!
Где-то впотьмах
разминулось с поэтом
Время поэтово…


Гроза

Восточный ветр –
невидимый маэстро
На жупеле
вот-вот поднимет дол.
И в клочьях титр
погонит кадры Вестерн
И жуть-кадабра
подогнёт подол.

Сойдутся скалы –
туч вселенских глыбы
И звук всколышет
драму, пастораль!
Взовьются шквалы,
как ордынский выбор,
И выпотрошат
северную даль!

Гугниха-бабка,
тыща лет от роду.
Мелькнет – растает
у святых церквей.
И стихнет,
отколыблется* природа,
Вы только дайте
выплакаться ей!

В море

Оборваны чалки
Волна колобродит.
Взлетает, как чайка,
Речной теплоходик.
Заблудшийся буй
Сбил его с панталык:
Кивнул на Стамбул,
А тому - до Шалыг.
Скрежещут о щит
Возжевые троса,
И дождь не спешит
Убирать паруса.
Сквозит и просторит.
Матросик икает:
Огромное море
В игрушки играет!
И дует моряна
Навстречу, навстречу!
И смотрит в глаза нам
Проволглая вечность!

Прогулка

Отворяю окна в дождь,
В небо, в мокрые деревья.
Прогуляюсь без калош,
Ах, Затон, «моя деревня»!
Ах, примятый краснотал!
Ах, круженье вольной воли!
Кто-то тучи раскидал
Просто так. А не от боли.


У подъездов домов каламбуря.
Будто вызов, бросая кому,
Курят глупые девочки, курят.
Утонуло полмира в дыму.
И мигают впотьмах анонимно
Огоньки папирос меж ветвей.
И идем мы, путевые, мимо,
Мимо наших беспутных детей…

Путешествие в будущее

И однажды разбудят
зловещие клювы,
И поднимет меня
персональный торнадо,
Защищать меня будет
лишь плащик нелюбый.
Но меня защищать
уже будет не надо.
Придорожная клеть
недалекого неба,
Через призму его
разрешат попрощаться.
На Урал невозможно
глядеть без сугрева.
Погляжу и увижу,
как стал уменьшаться...

Глобус

Веселое дело -
Одной коротать вечерок
На глобус глядела:
На глобусе есть уголок!
Качнулась квартира:
Стегнула камчой параллель!
Два полюса мира
Замкнул в себе черный туннель.
Просели пространства
В зарничную куколь, и вот -
Тряпичная кукла
Из гелиостранствий плывет!
Бровей коромысла –
Не ссыпался мой уголек! –
Исполнены смысла
Глаза про родной уголок...

В няньках

День от солнца, как котенок, слеп,
Греется до ночи на окне.
В няньках зарабатывает хлеб
Детство, предназначенное мне.

Что за няньки дети над детьми?
Не до игр: пеленки разгребай.
Из нутра смирения и тьмы
Голосочек бьется «баю-бай».

Баю-баю – вместе с зыбкой плыть
На незнай – какие острова.
С зыбки ль та незыблемая нить,
Что сшивает смутные слова?

Плачет дверь закрытая как склеп.
«Баю-баю» - зыбка ритмы ткет
Детство зарабатывает хлеб,
Грамоту гармонии берёт.


Свидание с Родиной

Ничего я сказать –
не сказала.
Я и слова связать –
не связала:
Вышла встретить меня
в чем была, и в глазах поплыла, поплыла…
Сторона ты моя
Дорогая!
Что глядишь, не виня,
не ругая?
Прятки* –
это такая игра…
Я искала добра
от добра.
И от моря носило,
и к морю,
Прибивало и к счастью,
и к горю.
Только жить без родимой
глуши,
Это то же, что жить
без души.

Ноябрь

Ноябрь холодный, снежный, грубый,
Пришел, стоит – ни сват, ни брат.
Но все еще сухие губы –
Сухие листья шелестят…

Еще высверкивают строчки,
Им нужен пастор и простор.
Еще в мистерии лопочет
Не мной притоптанный костер.

Оренбургские улочки

Оренбургские улочки
Памятно-тихоэтажны,
Вы не зовёте меня
Да и я ни гу-гу.
Оренбургские улочки,
Вы мне приснитесь однажды
Спяще-летяще,
Уж как я по ним побегу!
Оренбургские улочки
Вспомнят мотив забубённый,
Вспомнят - забудут,
Забросят в свою куролесь,
Будто бы счастья и рифмы,
И мир полуденный
Я растеряла – рассыпала именно здесь,
Здесь мне века ворошить
До татарского ханства,
Кое засыпал землей и песком суховей,
Здесь мне гулять
Отраженьем кривого пространства.
Оренбургские улочки,
Где тут одна попрямей?

Оренбуржье

Оренбуржье,
ваши дали
На краю Руси всея!
Оренбуржье,
ваши шали –
Рвёт позёмку
кисея!
Я из тамошних,
из чужьих,
Мой шажок здесь
лыком шит.
Что же слово
Оренбуржье
В сердце струнно
дребезжит?
И метель
в правах бесправья
Ноты ломит:
до-рен-бу...
Завихряет
на октавах,
Заметает
Несудьбу.

Даная

Не постыдна, а свята!
Не порочна, а отважна
Эта женская мечта,
Обжигающая жажда
Выговаривать едва,
С простыней, сбивая пламя,
Беспризорные слова
Беспризорными губами
Приподняться, задрожа,
По наитью узнавая...
Золотого ждёт дождя
В каждой женщине Даная.



Я в счастье возьму –
И поверю!
Забытое платье
Примерю!
И павой на улицу выйду
Лукавой соседке
В обиду!
Вышел на улицу вечер,
А мне и похвастаться
Нечем!

На мосту

Плащ трепещет,
Трусливей листа.
Эй, единственный
в мире прохожий,
Уведите меня от моста.
Обманите
шагреневой кожей!



Напиши

Поднимает
меня
самолёт
По осеннему
по небу.
Если тень
на тебя
упадёт –
Напиши мне, хоть что-нибудь.
Стороной ли
прокатится
гул?
Небо тьмою
зашторено.
Самолёт
в облаках
утонул.
Напиши мне!
Хоть что-нибудь…
Все нескладности
в складку на лбу
Аккуратно
упрятаны.
А накликали
эту судьбу –
Два крыла
непонятные!
Наняла бы я
ветер послом,
Чтоб кричал
в твою сторону:
Чую: солнце
на убыль пошло!
Напиши мне
хоть что-нибудь!



Рябь рябины
Завивала
Темный волос.
Зазывала, зазывала –
Сорван голос.
Не беда оно,
Сбылось ли,
Не сбылось ли:
На душе одно
И до тебя,
И после.

Жалость

Кому-то холодно,
как в дождь,
А ты возьмешь и подойдешь.
Всего-то надо и уметь,
Что человека
пожалеть.
Из-за божнички взгляда
кладь,
Наличкой надобы
отдать.
Одну минуту
подождешь –
Уйдет куда-то
мутный дождь
И не оглянется назад:
За жалость
не благодарят!



Что мне взвешивать, любый?
Звони, уезжай...
Побелевшие губы
не выронят слова «прощай».
Кану в марево лета
в прозрачной обновке тоски.
Стану палевым светом,
в котором ни зги.
А как вспомнят ботинки
свой угол,
А тело - тахту...
Я подую на уголь,
который потух.
Придержу я у сердца
срывающий сердце норд-вест.
Придержу, как младенца,
любви отстраняющий жест
И привядшую зелень
травы молодой у виска,
Подсказавшей про землю:
насколько близка…



Я открытое платье носила –
Для тебя быть хотела
красивой
Не на день, не на два, не навечно,
На один-разъединственный
вечер,
Тот,
который и стоил бы жизни!
... Только ты не привык к дешевизне.



Вот дом: здесь мы с тобой живем.
Но дом не знает, что он дом.

И ты, как беркут, у окна,
И я - неверная волна.

Я разбиваюсь - лада нет!
А лада нет - и дома нет!

При солнце в доме полумрак:
С оконцем что-то там не так...

Ошпарит ночку лунный свет –
Поставит точку - дома нет!

Нет дома в доме - се ля ви!
Ни «се ля ви», и ни любви!..

Игра

В дом усмешку принесла,
Как змеюшку, грею.
Среди зала, среди зла
Не окаменею!
Взгляд прикрою - скрою страсть.
Нежность - занавеской!
Я добром обзавелась:
Хитростью житейской!
Я играю. Он юлит-
Вот они, таланты!
И звезда в окне горит,
Как простая лампа!



На танцплощадке лжет аккордеон
Танцуют те, кому за пятьдесят.
Лжемолодостью воздух напоен!
Лжесолнечностью - яблоневый сад.

Гаранты несгораемой зари
На караоке путают года.
И музыкант играет на пари,
Что музыка не смолкнет никогда!

Соседке

Две зорьки - на просушке.
Отглажен белый день.
Ой, некогда подружке
И глянуть на сирень.
А та цветёт, цветёт
И завтра опадёт.
Сверкнёт ли ночь, как сабля,
По мискам рубанёт!
И в двери «крибле-крабле»
Волшебница войдёт!
Волшебница войдёт:
Ах, как сирень цветёт!
И станет в доме тише.
И упадёт платок,
Ты вспомнишь,
Ты услышишь,
Что бал ещё не смолк.
Что бал ещё не смолк.
Что Пушкин есть и Блок.
Вот туфельки!
Вот платье!
А тройка рядом ждёт!
А тройка рядом ждёт...
Сто лет уже и год...

Песнь

Бурлили хмели
белопенных браг,
Опутывали
насеки застолий:
Сулили мне любвей,
безмерных благ!
Как будто бы
я благ и счастий стою…
Душа, как синь-волна,
как кит-шатун,
Закручивала,
взвешивала вечность.
Зачем молва
закинула гарпун
В дремучее,
невызревшее Нечто?
Рептилиям ли
мучиться от ран,
Вынашивать
подповоды возмездий?
Сипит себе
могучий океан,
Не спрашивая
квоты у созвездий!
Чернавка века,
я пришла и есть
Поверенная в тайны
тьмы и света!
Не песню спела –
выстрадала песнь!
Наверное, одна она,
вот эта…



Осенние мотивы
закружили!
И синь Алма-Аты
заворожили!
Прозрачней вен
дымки над кабаком.
Удачен день:
судьба пол каблуком!
Под каблуком
неверная подружка!
Под каблуком
гаремная подушка!
Но шпилькой
пригвожденная любовь
Все силится
подняться вновь и вновь…

Жизнь

Жизнь состоялась, получилась:
Ураном счастья облучилась.
Ах, зонтик белого огня!
Смертельна доза. Нет меня.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Шабаренина Т. "ГОЛОС ОКРАИНЫ".
СообщениеДобавлено: 02 дек 2012, 21:32 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ИЗ ПЕРВОЙ ТЕТРАДИ


Ранние стихи

Ах, эти ранние стихи!
Робки и тихи, как рассвет,
как воздыхание, легки, -
В них ни единой мысли нет!

Ах, эти ранние стихи!
Предмысль, предтеча, предогонь...
Поскольку линия судьбы
Еще не врезалась в ладонь.

Оладушки

Утро раннее,
рассвет гераневый.
Рассвет гераневый
занежил горницу,
Занежил горницу.
Ударил в звонницу:
Часы «дин-дин» поют;
дин-дин, одиннадцать!
Лежу и думаю:
скорей бы вырасти!
Сверчок сверяет бой:
дин-дин-о-диннадцать!
Вещает за трубой -
я – именинница!
Несут сестрички дар:
теребят за ушки,
А из печки - жар!
Плывут оладушки!

Лайка

Наш дом караулила Лайка –
Одна от нее канитель!
А что сторожить-то – фуфайку,
Походную скатку-шинель?..

И все же сундук под замками.
На нем они так, для красы.
Тревожным сокровищем в раме
Тик-тикали в доме часы!

Тиль-тили! - голодным - веселье!
Веселье все латки затмит!
Шутили беззлобно соседи,
Что мама богата детьми!

Оконца в просторы открыты!
Богаты! Соседи не врут!
Нам солнца узор перевитый –
Персидским ковром на полу!

По горнице зайчики-блики
Играются между собой.
Метелицы оклики-клики
Ютятся за жаркой трубой.

… Наш дом караулила лайка,
да полно, какой с нее спрос!
Что кто-то фуфайку и пайку,
И детство с собою унес…

Снежинка

Кто-то вяжет крючком кружева,
Кто-то там, кто-то в небе.
Первый снег ниспослал Покрова,
Первый снег, первый трепет.

Словно перья, снежинки дрожат,
Словно легкие перья!
Вон – кружат облака и кружат,
Птицы, люди и звери.

.. .Прижимается к миру душа
И вживается жилкой.
След – пунктиром, совсем бы ушла –
Задержалась снежинкой…



В заоконье сквозная весна –
До Числа просквозила:
Заарканила нас, унесла
Ее чистая сила!

И токуют на серпе луны
Наши души господни –
Трудовые резервы страны
В ПТУшном исподнем.

И не страшно еще никому:
За гитарою - проза.
На рубашках у всех по клейму –
Инвентарная роза!

В загороднем казенном жилье
Шторы - из луновений!
Мы в исподнем клейменом белье
Флоры юных затмений...



В невеселых глазах
Я придумала речку.
Но не стали глаза
Веселей и сердечней,
Заточила в зрачки
Журавлиную стаю.
Не спасают очки –
И она улетает.



Казалось, не заметишь никогда,
Казалось, задохнется зноем лето.
Твой взгляд, твой голос...
В поле лебеда не так сгорала
От сухого ветра.
Что толку в этом адовом огне,
Когда в душе ни капельки отваги?
Желанье, полыхавшее во мне.
Ума и сердца скрещивало шпаги.
Ждала, ждала, ждала,
И ты пришел!
С тех пор я верю
В счастье, в песни, в чудо.
Когда душа
Легка, как посошок,
И никуда она,
и ниоткуда.

Проводы

Поправляешь смущённо кепку.
Я догадываюсь – острижен!
Обниму тебя крепко-крепко:
– Мне никто ещё не был ближе...

Нежность нежит и нижет кожу.
Нас оркестр духовой замучил!
Что мне твой знаменитый «ёжик»?
Ты без «ёжика» даже лучше...

Ты не верь, что сейчас девчонки
Ждать как следует не умеют.
Вот оттопает марш Славянки.
А за маршами свадьбы зреют.

В дни ненастные, в дни погожие
Буду ждать тебя, потому что...
Потому что мне люб и нужен,
Знаменитый затонский «ёжик».

Не пишет

А он не пишет.
А он не пишет.
Мне на ладони –
Дождинки с крыши.
А он не пишет!

Почтовый ящик
Давно пустует.
В нём лунный зайчик
В углу тоскует.
Мир паутинкой
Крест-накрест вышит-
А он не пишет.

А он не пишет.
А он не пишет.
Почтовой бронью
На солнце выжиг.
Букет бегоний
Стоит, обижен,
А он не пишет...

Нежность

Белый свет превращался
в раздымь
Ту - сторонние голоса…
Я не знала, какие звёзды
Жгли тебе по ночам глаза.
Ничего о тебе не знала.
Знала только, что ты мне люб!
Приносил васильки и каллы
И касался губами губ...
И укутывал в неизбежность –
Грустной истины бересклет:
Поднимается к выси нежность,
Опускается - белый снег.

Старомодный романс

Оговори,
пусть буду виновата
За светлое бессонье до зари.
Мою любовь,
с которой нету слада,
На клочья, как записку, разорви.
И брось её
на ветер неприветный.
Пусть ног твоих
да не коснётся сор,
И брось меня
на злые губы сплетниц,
Как в древности бросали на костёр.
Уйти - уйдёшь
ни клято и ни мято.
Иди: никто во след не поглядит.
Оговори - и станет всё понятно:
Сошли глаголы со своих орбит!

Свадьба

От окраины до окраины
Развернул гармонист гармонь.
И летят от басов окалины,
И не гасят огнем огонь.

Вы не пойте так громко, бабы:
Не услышат вас заморя!
На селе разгулялась свадьба,
Свадьба Зинкина, не моя...

Ой, заревано нынче зарево!
Босиком идет по стерне:
Ах, не все равно, ах, как завидно
Песни корчатся на огне!

Знают фениксы, догорая:
Будет новая жизнь светла!
И сама я сегодня знаю:
Край земли на краю села.

Смятение

Что наделала?
Что наделала?
Ночь сегодня
Такая белая.

Такая белая
И бессонная.
Куда пойти ей,
В какую сторону?
В какую сторону –
Домой иль на реку?
... Ну хоть бы
Кто-нибудь
Тронул за руку!



Не полномочны
Обители детства ...
Жестоко, нарочно
Обидели сердце.
Его то и дело
Качаю, качаю,
Чтоб так не болело,
Чтоб так не кричало!
И глажу под нервную
Речь жаворонка.
… Вот так же, наверно.
Врачуют ребенка.

Обида

Вы куда, гонцы?
Дали выжжены...
Терема - дворцы -
просто хижины.
Я и слушаю,
и не слышу я,
Как бушуют
дрозды над крышами.
Неразлюбленные
вы улицы,
Вам-то что за нужда
сутулиться?
Спите ночками-
полуночками
В пачках с лунными
оторочками...

Встреча

Заревом небо кровило.
Вечер знобило, как тать.
Все говорил, говорил он.
Нечего было сказать.

Минута

Куда бы мне деться,
куда бы?
И дождь не делить
на октавы.
И платье не мять,
не мережить.
И память не звать,
не тревожить.
Пусть гром громыхнет
за оградкой,
Пусть дом тряханет
для порядка!
Пятою наступит на смуту!
Петлею остудит минуту...

Ожидание

Поплывет рассвет
морозный, солнцегривый
На задёрнутые шторы куреней.
Но февраль идёт
такой неторопливый
Високосный: в целых двадцать девять дней.
...Поведёт восток плечом заиндевелым –
И послышится сосулек перезвон!
Март объявит
всем ветрам, как виноделам,
Что весенний начинается сезон!
И уйдёт зима
на берег долговязый
И по силе, и по северу грустна.
И кому-нибудь поверится не сразу,
Что весна косит на зеркало.
Весна!



Еще туманной властью сна
Томится берег,
Гудит Урал: весна - красна!
А он не верит.
Прижал к груди потухший снег
Неужто сладок?
Неужто только лишь во сне
Цветенье радуг?
Земля отчаянно дымит
И будит, будит…
Глаза открыть в единый миг –
И будь, что будет!



Капли с крыш готовы щелкать
В ясной яви и весне!
Волос мой послушней шёлка –
Подчиняется весне!
А весна, как занавеску,
Их полощет на ветрах:
– Поглядите на невесту
О семнадцати годах!
Вот у ней какие брови –
Замыканет так крови!
Никаких у ней любовей,
Лишь прелюдия любви!
Да и та, взойдя над миром,
Превратилась в белый снег.
Просто был её кумиром
Недостойный человек.



Из комнаты душной
Бежала, закинув вязанье.
Была я послушна
Волшебным твоим зазываньям,
И ты говорила
Со мной вдохновенно и чисто.
Дарила, дарила
Свои разноцветные листья.
Не знаю: кликушеством
Или же чарною силой,
Но ты в мою душу
Как бедствие,
Счастье вселила.
А ветер гудит,
Уже прячутся сонные осы.
Что там впереди?
Научи меня мужеству, осень!

Свет

Выключателем щелкну –
И дело с концом:
Что стоять втихомолку
К рассвету лицом?

До утра дожидаться
Видений, чудес?
Над Уралом качается
Реденький лес.

Из такого не выйдет
Крутой Берендей,
Из такого не вылетит
Тройка коней.
Мне из сумерек, шорохов
Выхода нет.
Выключателем щелкну,
И выпорхнет свет!

Мать

И пришел солдат с войны
Ранен, да контужен,
Не обнял своей жены –
Аграфены, Груши...
Он избы не починил,
Не поднял забора.
Сам с собою на печи
Ладил разговоры.
То взметнётся среди дня
С кочергой железной.
Сердце в пятки – ребятня
Вся под лавку лезла...
Аграфенин огород
В пояснице ноет.
Муж давно побитый взвод
Поднимает к бою.
Годы-камушки с лотка
Стали рассыпаться,
Из-под темного платка –
Месяц выбиваться...
Стынет Груша, говорит,
Взгляд, как из колодца.
Сам вернулся – говорит,
И душа вернётся!

От пророческого ли слова,
Но вернулась душа отцова.
А любимую в дань разлуке
Не узнала в седой старухе.
Дети родные окружили –
Дети родные – всё чужие...
Затянула душа табак –
И шагнула душа в кабак.

В неизвестные концы
Из-под мховой крыши
Разлетелись все птенцы.
Еле оперившись.
Одеяло-лоскуты,
Лоскутное братство.
Тяжелы его цветы –
И не приподняться.
Собирается народ
И жалеет Грушу,
А хозяина клянут,
Непутёву душу.
Тихий голос повело,
Оборвало нитью:
Не кляните вы его,
А войну кляните!



Засветилась в чёрной раме
Бабья горькая краса:
Обведённые годами
Невесёлые глаза.
Крест надёжный россияне
Сколотили, понесли…
Чтоб стоял он, деревянный,
В изголовии земли!



Исполните песню
Любую, любую,
Но только, чтоб видеть
В ней даль голубую.
В которой ни ноты
От сгинувшей тучи...
Чтоб птицы в полете!
А солнце над кручей!
Где сердцу не тесно.
Где тройка лихая.
Исполните песню –
Ведь есть же такая?

Сентябрь

Осенний день
в традиционной бронзе.
И тишина,
как смертница во рву.
Сентябрь стоп-краном
сдерживает солнце:
Вот-вот светило
сверзнется в траву.
Тогда лучи
окончатся, как рельсы,
И мрак займет
пустое полотно.
На онучах
слегка привстало сердце:
Не светит ли
где школьное окно?

Крылатый город

С высоты
похож Уральск на птицу –
Два растут у города крыла!
За провинциальную столицу
Молится Деркул:
«Алла-алла!»

Не охоч
неверующий город
О душе затравливать кульбит,
Всё равно
с разбитого собора
он на небо цельное глядит!

Так глядят
замшелые бараки,
На подпорки
грузно навалясь.
Верят с ног до пят:
растают мраки,
И взойдет
иная ипостась!

– ... Эта нищета -
от изобилья!
Эка сколько с хлебушком баржей!
– «Так ить, Куба, Африка, Севелья...
Там ить, жисть-та, слышно, похужей...»

Я баракам
верю и не верю,
Что однажды
рано поутру
Удивится крутобокий берег,
Ветлами качая на ветру!

Удивится городу сквозному,
Чистому,
и в холе, и добре:
Ничего не стоит
вот такому
Крыльями раскинуть в декабре.
И кричит снежинка:
- Позабыли!
Город,
это я, твоя родня!
Как поднимешь каменные крылья,
Подними, пожалуйста, меня!

***
Сбавил росту осот,
Череда увядает.
Моя поступь плывёт
Навсегда молодая!

Нешто верный шажок
Оплетут паутинки,
Кавалер-посошок
Облюбует тропинки?

Нешто воздух столкнёт
На одну из обочин?
…Моя поступь плывёт –
Стан мой прям и отточен!

Мне бы с грустью такой
Среди дня не запелось,
Да старушка с клюкой
На меня загляделась…


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Шабаренина Т. "ГОЛОС ОКРАИНЫ".
СообщениеДобавлено: 02 дек 2012, 21:33 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ИРОНИЧЕСКИМ ПЕРОМ

Новогодняя сказка

Эти стихи были написаны в то время, когда шутка воспринималась толь-ко как шутка. Они читались в узком кругу, «на кухне» и в редакционных кол-лективах, где в этих строках не искали фигу, спрятанную в кармане у автора, а просто от души смеялись над бесшабашной выдумкой. И если что отмеча-ли, то веселую меткость в изображении образов, «угаданных» в будущем.
М. НИКИТИН

Иду по снегу снова
И снова – Новый год!
«Уральск» – сияет слово
2500!

Крушусь без сантиментов:
– Ну надо ж так уснуть!
Уйти б от телецентра
А дальше как-нибудь!

А дальше – что за чудо?
Метро на первый взгляд!
И едет столько люда
На мясокомбинат.
У едущих, идущих
На лацканах – значки,
Что в обществе непьющих
Они не новички.

Смотрю – газеты, книжки,
«Доронина» дают.
«Азовская» под мышкой
То там мелькнет, то тут.
Габбасов Энгельс в бронзе
На площади стоит.
Где раньше Ленин - он же,
Но - мрамор и гранит.

«Огни»... как после стирки
Зачитаны до дыр.
Афиши «Ирхин», «Ирхин»
И изредка «Шекспир».

– А там кто? Наши? Ваши?
(Вы знаете о ком...)
…«Зеленым» флагом машет
Зеленый исполком.
– А как же, елки-палки,
Где «Совесть, Ум и Честь»?
– Все партии на свалке
А так для вида – шесть!

Граница. Шашка. Бурка,
Казачий полк. Разъезд:
Козел из Оренбурга
Уральских трав не съест!

Музей. Стою, как в вазе.
И вижу - барельеф.
«Подснежники». «Где вязель...»
Да! Корсунов Н.Ф.
Вздыхаю дамой трефа
Эх, были же дела...
А он мне с барельефа:
«Ты рукопись сдала?»
«Да нет, - в ответ, -
не вышло…
Но - вновь мемориал.
Портрет. Усы. Б. Пышкин.
И надпись «...много знал».

…Застолье «С Новым годом!»
Магнитофон сказал.
Бокал с томатным соком
Поднял Банкетный зал.
На что мне сок томатный?!
Я ж - русский человек,
И я пришла обратно
В неправедный, нескладный,
Свой мизерноокладный,
Родной двадцатый век.


Сказ про святочную ночь
(в подражание Филатову)

Памяти матери моей,
Аграфены Осиповны

В тальнике нашла пастушка
Запропавшего коня –
Запропавшего коня –
Грива карего огня!

Конь копытом землю бил,
Морду к лесу воротил.
Как вела его пастушка –
Просто выбилась из сил!

– Карька, Карюшка хороший,
Ну еще один шажок
И еще один, дружок,
За лощинку, за стожок!

Божьим ласковым словечком
Тянет мерина уздечка.
По тропе назад пятки –
Растоптались лапотки.

Кычет святочная ночка
Кличет нечисть из лесов,
Из болот и из лесов,
Из созвездия Весов.

И не ведает пастушка,
Кто играет в игры с ней.
Что сама она игрушка
Князя мрака и теней.

Но с молитвою святой
С «тпру» да «ну», «иди» да «стой»
Привела дитя к конюшне
Сатанину на постой.

Кареокого коня –
Грива карего огня!
– Тык и мык – смирен,
Хоть вьюжьте
На конягу супоня!

В доме чествуют святого.
В два оконца льется свет.
Знать, сильней креста Христова
Ничего на свете нет.

Как же нет, коль на крыльцо
Вышел дед на «письмецо»,
Завернувши тьму ночную
В шестимерное словцо.

Вот словечко так словечко.
Где коняга? Где уздечка?

Взвыл и взвился чудный мерин
От хребта до лыток злат!
Пал забор, запор и двери –
Улетел пастушкин клад!

А как грянул оземь он –
Поднялся монетный звон!
Звон до трона докатился –
Пошатнулся царский трон!
Пошатнулся царский трон –
Клады, вклады без преграды
Повалили за кордон.

А с пастушкиной конюшни –
Сдохли, с горя зеленя –
Увели в колхоз Карюшку –
Настоящего коня.
Кареокого коня –
Грива карего огня!

Вот откуда вышло худо
И такая куролесь:
Век, восславивший Иуду,
По святым дубиной - хресь!
Покатилися две луны –
Осветились две войны.
Токмо те, какие будут,
А не те, какие есть.

И слились в кромешном мраке
Тиф в бараке, гриф во фраке,
Говорящие столбы –
«Липродухтор». Прах во прахе
И гробы, гробы, гробы...
На вещественном пиру
В невещественном миру.

Ясновидящие, видно,
Дал Господь пастушке сны:
Дабы знала перспективный
План правленья сатаны!
Дабы знала, что рожать ей
Девять девок и сынка,
И в каком году державе
Развалиться от пинка.

Девке ль, тифом отболевшей,
Орябевшей, оробевшей,
Выбрать – жизнь иль житие?
Что даруют – то ее.
Рок – ее и век – ее.
По ее – ворожее.

Шел народ к рябой гадалке
За разгадкой горь и бед.
И несло ее гаданье
Как любое знанье - свет:
...Туз бубенный –
Друг червонный,
Вытри слезы,
Жди привет!
А по божьему вопросу
Был излюбленный сюжет:
Как вела домой коня
Грива - карего огня...
В ступе воду не толочь:
День и ночь - столетье прочь.
В той пастушкиной деревне
Помнят притчу
Всю точь-в-точь...
Не уверен только дед,
Что в ней - правда,
А что - нет.
Потому как эта тема
«Оплитических» бесед:

– А вот ежели б дитя
Чуду шлепнула шутя,
То пошла б страна Россия
По другому бы путя...
И сегодня прапастушка
Не носила б пралаптя –
Разнесло бы силы злыя
Всю на гривны золотыя!
Дед до прениев охоч.
Длится святочная ночь!

Монолог несостоятельной гражданки

Был век галантный, как гарант.
И обходительный такой:
Он всё пытался мой талант
Не оскорбить большой деньгой.
А я какого-то рожна
Вступала с этим веком в спор!
И, как персидская княжна,
Была отправлена за борт...
А что осталась я должна
Той ростовщице двести «бакс» –
Узнала вскоре вся страна,
Париж, а также Гондурас!
И усмехался друг, как цент.
И разводил руками бог:
Мне магазины «Секенд-хенд»
Кричали хором: «Хенде-хох!»
А в «хенде-хохе» на весы
Летели фрейлины трусы
И лифчик – во – с Мерилин Монро
Всем затыкал собой мурло!
А Жак Шираковы штаны
Не подходили никому:
Ни экономике страны,
Ни Севе – кенту моему.
Шла по прилавкам «секенд-хенд»
Гуманитарка с молотка.
Гласил державный документ,
Что мы у нового витка!
Как дым, с Освенцимским «Зер гут»
Шёл со шмотьём потухший люд.
Во лбах толь венчик, толь печать,
Тех, кто давно сгорел в печах.
А нефтедолларовый клин
Летел с «нах-остен-запад» блин!
А я должна была как раз
Той ростовщице двести «бакс»…

Утешительный монолог

Живём мы
в удивительное время!
Не знаешь
плакать, петь или плясать...
– Что чешешь, дед,
лысеющее темя?
Ты сам подумай,
что его чесать?
Чесаньем этим
бабку не утешишь?
Не уцарапнешь
светлого денька.
Ты с лысины
копейки не начешешь.
Да и тенга
сегодня не деньга.
Живи себе в хрущевке, дед,
и барствуй:
Она теперь твоя
от сих до сих...
Забудь, что рэкетнуло
государство
Сберкнижки
верноподданых своих.
И не надейся,
дедушка, на ПИКи:
Не стать акционером
в пять минут.
Сиди себе, старик
и не чирикай,
И пикнуть не успеешь –
пикирнут.
Молчи, старик, терпи, старик,
как кремень.
Считай медали,
войны возлюбя.
И выживешь.
Накушается Время.
Оно ужо накормит и тебя!

Фросино счастье
Или концепция успеха

По мотивам обучения на курсах предпри-нимателей (Фонд Сорос).

Я тридцать три года
сидела на стуле,
И нищий мой быт
замерзал в карауле,
Когда я смотрела
на жизню из вне,
Что высилась
мусорной кучей в окне.
Однажды просвета
в окошке не стало,
И я в изумленьи
со стула привстала
И мысль повернулась
на ржавой оси,
И стул облегченно
мне скрипнул: «мерси».
На грязном дворе
стерегла меня тема:
С прищепкой
на кончике носа проблема.
И я поняла,
что в таковском разе
Мне нужен,
ну, просто в дрезину Фондрайзинг!
С соседкою Асей
мы съехались враз
В ассоциацию «Утиль-Ананас»
Миссию взяли
от мусорной кучи
Цели, как юбки,
загнули покруче.
Аське шубейку
взяли на прокат,
Чтоб мониторинг
пошел на охват,
Морису Филе
письмо написали:
В нашем мол, Филя,
вы потенциале.
Сердце – на штампу,
стрелу – и привет,
Что мол надеемся
мы на ответ.
Аську заслали
с письмом параллельно
С четкой задачей
коммуникабельной.
Сунув в карман соглашение-акт,
Аська к Филиппу
пошла на контакт!
В шоке осталась
сидеть секретарша:
«По-опье-маше»
пролетело в де-марше!
Видно, нам
писано было в судьбе,
Грудью дорогу
проложить себе!
Что уж там было
в тому кабинету –
Только мы с Аськой
считали монету!

Нынче мы с Асей
в добре и покое,
Фирма «Утиль» –
это дно золотое!
Я от житухи
ну прямо балдею!
Аська ж, зараза, рожает идею.

Монолог новопреставленницы

И снилось мне,
что я уже не житель
И не обозреватель бела дня.
И снился мне
судебный исполнитель,
Из гроба выселяющий меня.

Неужто заложила я
и гроб-то?
И кумачом обтянутую дверь?
Стоит душа
у памятника робко:
Куда ж ей в белых тапочках
теперь?

И ждёт душа
спасителя, как бога.
И саван предлагает и вуаль.
И нету тут
начальства никакого.
Ни высшего, ни низшего,
а жаль...

Но, слава те,
явился сам Владыка!
Владыка, говорю я:
Как же так?
Я гроб в кредит купила,
а поди-ка,
Описывают черти за пятак!

Я уповаю
лишь на Вас,
в надежде!
С Крамдс-банком
разобраться «до» и «от».
Крамдс-банк и сам преставился,
но прежде,
Как даму,
пропустил меня вперёд!

…Хотела в этой жизни я
разжиться.
Как, каюсь, Ваша Светлость я,
и в той...
Ну, ладно, голой Там
пришлось родиться,
Так и сюда отправили нагой...

Я протестую!
Я внесла проценты!
Ну не хватило
тридцать три рубля.
Пусть гроб вернут и крышку мне,
а ленты
Возьмут себе
за недоимку, б.…
Перекрестился истово Владыка:
– Ты вот что, раба божия,
иди-ка...
Куда не знаю, он меня послал.
Будильник в это время
Пропипикал,
Журавушка в окошке
прокурлыкал.
И банку все долги
господь списал…


Монолог рябины из ауры

Опять иду с фазенды
И аура на мне
С прымуществом аренды
И помощью из вне...

А мне какое дело?
А мне домой идтить...
С земельного надела,
Ну, как спине не ныть?
Прохожий – лев без клетки:
Упруг кошачий шаг.
И чуб его над кепкой
Ну, на – родимый флаг!

Чего глаза-то пялишь,
Опшариваш везде?
Моя, мой мил товариш,
Вся секса в брозде.

А мне какое дело?
А мне домой пылить.
А дома стирка-мырка,
Ах, мать её етить.

Судьба или судьбина?
Такая ипостась.
Рябина я, рябина
Да с дубом обнялась.

Лежит легальный леший
С утра в дубину пьян.
И храп его не пеший,
А, как аероплан!

Скрипучей половичке –
Душе покоя нет
Горшок в углу за печкой
Задумчив, как поэт.

Ах, нет на свете бога!
Ругаюсь тихо я.
Кисельная дорога,
Кисельная дорога,
Кисельная дорога
И больше… ничего!

Монолог сердобольной интеллигентки

Ой, добрая до дурости,
я дура!
Иду вчера я, дура, с перекура
И булочки в баулочке тащу.
И тут мне из проулочка
дворняжка.
Ой, жалко как,
голодная бедняжка!
Мне на душе
всегда бывает тяжко,
Когда дворняжку
я не угощу.
Сегодня я её не угостила
Мне это сучка,
знамо, не простила,
И глянь, народ –
дворняжкино тавро!
Какая-то помойная дворняжка,
А тоже покусилася на ляжку!
Вот по таким и плачет каталажка!
Вот делай после этого
Добро!

Ой, добрая до дурости,
я дура!
Смеётся кура – что за клиентура?
Даю взаймы
под махонький процент
Подругам, сослуживцам,
всякой швали.
Ой, жалко их: им сроду не давали:
Какой доцент
вернёт тебе процент?
Доценты мне процента
не вернули.
Я их на перекрёстках караулю:
Сама себе я киллер и УГРО!
Два должника,
как памятник культуры,
Застыли у дорожной фурнитуры.
Мне город – ни копейки
за скульптуры!
Ну, вот и делай
городу добро!

Ой, добрая до дурости,
я дура!
Меня жалеет вся
адвокатура:
Кормлю в пансионате я родню:
Две бабки мне квартиры
завещают –
Два раза в месяц
бабок навещаю.
Вот жрут! Ещё соседок угощают:
Баул гостинцев,
как под хвост коню!
Всё охают и всё кого-то хают.
Ой, жалко их: живут
и не сдыхают,
Сервизы вспоминают, серебро.
А эта теннисистка,
старушочка,
Мне в глаз дала
моим же пирожочком!
Так я жила неделю
на примочках!
Вот делай после этого добро!

Рекламный клип

Я на службе экстрагенна:
Эта юбка от Кардена!
Словом, я – лицо лица,
Как диван от Васильца!

О-у! Знают иноземцы
Все торговые коленца:
В экспорт взяли нефть-сырца
И диван от Васильца!

Крепость – та еще с размахом!
Хочешь – с Охом, хочешь – с Ахом!
У меня – медовый год–
И пружина не поет!

А заморский тахтамент
Ох! – И сдох в один момент.
…Итальянски мебеля
Для погляду, а не для…

Заявляю и от фирмы
И от частного лица:
Будем ездить шопом
в Бирмы
На диванах Васильца!


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Шабаренина Т. "ГОЛОС ОКРАИНЫ".
СообщениеДобавлено: 02 дек 2012, 21:34 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
ПАРОДИИ
(на уральских авторов)


Посвящение женщине
(сонет)
«В вас что-то от Марии,
страждущей о сыне,
и от жены афганца.

«Я в каждом кишлаке бы изваял Венеру,
казашку, русскую и мать!
«Красу мадонн в них Рафаэля зрею».
В.Криворотенко

В вас что-то есть, ей богу, от афганца.
Вернее, от сестры его жены.
В вас что-то есть от тёщи иностранца,
Которому хронически должны.

Вы схожи на кишлачную Венеру,
Которую хотел я изваять.
Особо, на Джавахарлала Неру.
А также на его, на Неру, мать.

Я зрю на вас с афиш, торцов, с фасадов.
Как может зреять истинный поэт,
Надрючивший на музыку «форсайда»
Зафинти-минти-клюшистый сонет!

Где наше место

«Не бывал Есенин в Тегеране,
Не был в Константиново и я»

«В бесконечной жизни бытия»
«...Чтоб увидеть, что вокруг творится
И понять, где наше место есть».
Р.Синцов

Не бывал Есенин в Тегеране,
Не был в Константиново и я.
Не видал он чёртиков в стакане
В бесконечной жизни бытия.

Я видал. И вы меня видали
с той поры, как дали мне взаймы.
Был я, где Серёжа не бывал и
Не возил шелков туда и хны.
Мне грозила пальчиком больница:
Я вчера хотел в бутылку влезть,
Чтоб увидеть, что вокруг творится
И понять, где наше место есть.

Мой Пушкин

«Но так любить, как я люблю,
Его ни кто не может и не смеет».
«Я на него права
Отстаиваю вечным беспокойством»
... Давайте же смеяться, Сирано!
Татьяна Азовская

...Я помню, как явилась перед ним,
Он посвятил мне «...Чудное мгновенье».
Что Анна Керн? Всего лишь привиденье:
Он безраздельно был всегда моим.

Ну, с Натали, конечно, спал сперва,
Не замечая моего расстройства,
У ложе их я на него права
Отстаивала вечным беспокойством.

А эту потаскуху Геккерен
Прижала как-то грудью к парапету,
Её поползновения к поэту
Послала по культурному – на хрен.

Лишь только мне любить его дано,
Мне, слабой и такой не защищённой!..
Ну, кто к нему с цветочкамит ещё там?
Давайте же смеяться, Сирано!

Кони

«И женщины красивые, как кони»
В. Ирхин
Бабы-кони по городу скачут,
Разбудив во мне творческий зуд
И ночами над Библией плачут,
Над моим же «Евангелием» ржут.

Оргазм гимна

«Моё лицо красивей, чем у бога»
«Твой оргазм как пропасть, нет, как гимн.»
В.Ирхин
Ропщу я на Рублёва и Ван-Гога,
Иду, своё пришествие звеня.
Моё лицо красивей, чем у бога:
Поэтому молитесь на меня!
А ты молилась на ночь Дездемона?
Молись же! Я пришёл к тебе нагим...
От страсти в пропасть я хотел – с балкона.
Но вспомнил, что в двенадцать будет гимн.

Мой слог и я

«Я никогда не променяю слог
души моей на штоф покоя с перцем».
«Меня спасательным жилетом слог
оберегал от пустомелья рвоты».
«Не одно весло сломал
и исштормовал раз триста».
«Пою как никто».
«Врачуюсь небом посланным стихом».
Александр Дроздов

Родился я, а следом слог в пальто.
Мы всюду вместе, всюду неразлучны.
Поем дуэтом, как нигде никто.
И в каждом стихоопыте созвучны.
Нас в пустомелья рвоту понесло.
Ну, думаю, всосет круговоротом.
А слог мне - бух - на голову весло.
И выплыл я! И вот он - я! Я - вот он!
Шумел камыш: раз триста я тонул!
Снимал с меня обломки весел ветер.
Какие рифмы я в пучине гнул!
Аж загибался слог в бронежилете.
Меня спасая, в камуфляжке он
Хватался за натруженное сердце.
…Врачуюсь небом посланным стихом,
А слог твердит про: «Дай штоф покоя с перцем!»

Что можешь?

Человек из глины
Что можешь?
Лишь подобных лепить,
О Боже!
О.Коншина

Человечек из глины,
Что можешь?
Лишь подобных лепить,
О Боже!
О! Кощунство!
Ты – червь! Ты – раб!
…Приходи на часок
В «Талап».

Пропажа

«За тусклым туманом - пропавшая даль»
«И какое счастье, что за столько лет
В коридорах власти не пропал поэт».
В. Водолазов

Где власть - пропадают
коралловы горы,
Когда попадают
в ее коридоры.
И я заправлял
коридорами власти!
А вот не пропал:
миновали напасти!
...Угнали на МАЗе
пропащую даль.
Не я ль ее слямзил?
Не я - ще...
А жаль.


ЭПИГРАММЫ

Герой нашего времени

Коль нет во времени героя,
Перо всегда найдет изгоя!
Изгоя автор «замочил»,
И тот без времени почил.

В связи со смертью «Буратино»
Был переполнен маг. «Оптима».
И ни некрологов, ни слез –
Слова и речи ярче звезд!

Но, слышно, автора с пером
Пап-Карло ищет с топором!



Погран-столбы
«Уральск-Илек» падут.
Их на дрова
Два жулика упрут!
Апчхи! –
чихнет политпогода!
Илекцы
встретят нас у входа
И даже, может быть,
нальют!



К экологу в палатку
не по пьянке ль?
Тарантул завалился
на стоянке.
Эколог верным долгу
оставался.
Хотя тарантул
долго извинялся.
...Сидит паук в пакете,
как в Бутырке:
Не шастал бы к начальству
без бутылки!

С Европейского чемпионата
по хоккею с мячом в Уральске

Город с шайбою скакал:
Гоп! – перед Европою.
Шайбой спереди сверкал
Сзади – голой попою.

Отклик уральцев на урезание
обл.бюджета центром

Без штанов мы тут походим
Евроафриканцами.
Лишь цвела бы
Астана бы
Перед иностранцами!


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
 Заголовок сообщения: Re: Шабаренина Т. "ГОЛОС ОКРАИНЫ".
СообщениеДобавлено: 02 дек 2012, 21:36 
Не в сети
Администратор

Зарегистрирован: 09 ноя 2009, 12:12
Сообщений: 5969
Камушки

Осенний ветерок гнал к реке отгулявшие свое листья. Туда же вел и женщину в джинсовой куртке – за смирительные кисти раздувного шарфа. Как пленницу. Та отказы-валась спешить: на эшафот не торопятся. Иногда оглядывалась: вдруг, кто окликнет?
Никто не встретился, никто не окликнул. Камней-камушков на берегу Чагана – сколько хочешь. Сначала мелкая галька, полированная волной, сама собой опускалась в карманы куртки. Потом пошли камушки покрупнее: каждый воскрешал день, который на-зывался жизнью.
Продолговатый «галанчик» держался в руках дольше прочих: вот такие же яшмо-вые вкрапинки играли-поигрывали в цыганских глазах отца. Когда погасли, к месту веч-ного упокоения народ понес своего кумира на руках. Такого сонма провожающих город не помнил.
Двенадцатилетняя Леночка не плакала: неуместный вопрос тупо тук-тукался в ви-сок: кто теперь будет сооружать на ее головке бантики? Как посмеивался отец: у мамы руки росли не из того места. Наверное, на памятных бантах и улетело теплое, искупав-шееся в щедрой любви детство. «Я люблю Приуралье, я – степной человек!» Отец остал-ся гулять окрест поэтической строкой. А там, в картонных коробках под проржавевшей кроватью не газетная проза газетчика осела вздохом недописанных пьес. Какую-то одну из них завершит дочка. Сегодня, сейчас. Великая любовь отца простит ей нескладный эпи-лог.
Первый раз в первый класс Леночка прибыла королевой на отцовских плечах. Он вознес свое хрустальное дитя над собой. А дитю показалось: над миром! Когда плывешь на высоте сквозь город, а город – сквозь тебя, можно задохнуться от восторга и счастья. До тех, не отрывающихся от земли, можно лишь снисходить. Белые бутоны бантов опасно воцарили над смыслом: квадратура круга открылась для обычных учащихся страничкой геометрии, для Леночки – тайнами равновесия дня и ночи…
Согретый камушек ушел в нагрудный карман. Школьные акварели облаков, нуж-дающиеся в подретушевке мастера, летели на юг. Пускай летят, куда хотят.
Высшая художественная школа в Саратове не открыла для юной абитуриентки дверь: профессионалам здесь учиться нечему. Папино репетиторство было оценено по высшему баллу; в родном городе без всяких дипломов ее зачислили на должность худож-ника-декоратора.
Полыхнул талант Елены: магия ее письма завораживала. Неофициальные экспозиции по-свойски выносило на суд зрителей театральное фойе. Иные эстеты, подхватив от созерца-ния необъяснимую дрожь, тихо удалялись с выставок. Высказывались осторожно: «Н-да! Но мрачно. Мрачно…»
Художницу волновала мгла: все, что выходит из нее, все, что в ней исчезает.

Земля слухом полнится: полотна провинциалки наведала столичная богема. Ее не смутило тяжелое, похожее на сценический занавес моно красок. Она и напророчила авто-ру будущее с заглавной буковки.
- Ой ли? Все обещанные буковки провалились сквозь пальцы.
Может быть, стали вот этим песком? Переводческую кальку природы несло на серебря-ных стропиках паутин. Несколько щедрых горстей песка-гальки, и еще один карман про-вис гирей. Сколько ж их тут напришито? И сколько надо собрать камней, чтобы они пере-весили жизнь? Елена оглядела куртку, как будто видела ее впервые.
Невесомость блескучей ракушки должна была дать ответ. «Ш-ш»… зашумела в самое ухо находка, прежде всего напоминая, что здесь тысячи лет назад плескалось море. – Ш-ш! – вот так же однажды взшумело шампанское в честь несравненной Елены. В ее честь. Взшумело и больше не хотело умолкать: шаманило, шипело, искрилось, пока чего-то там не замкнуло в его игре. Мутный поток сбил с ног ту, которая привыкла царить - в себе и над. Чудные холсты один за одним накрыло обманной пеной, растворило вместе с почитателями.
– Последний день Помпеи, - усмехнулась Елена мелькнувшему мультику своей судьбы, потянулась за серым, вроде бы породистым камнем. Оказалось, туфта.
Городскую именитость зацапали дешевые кабаки, пустоглазые друзья. Из вурдалачьих подвалов выносил свое сокровище на невидимых руках не иначе как бестелесный роди-тель: разъединственное чадушко его принимало на себя все конвульсии счастий и мук вырождения рода. Он, он выносил: кому еще нужна была эта загрубевшая неженка? Разве что Нинель, закадычной другине. «Вот, - доверяла ей свою ладошку Елена, – видишь звез-дочку?» Растопырившись поперек линии жизни, та, согласно хиромантской науке, ничего хорошего не сулила…

От каменной жатвы жница разогрелась, зарумянилась. Глянула в небо. Длинный по-дол белого облака, косматое черно-красное солнце. Юдифь с головой Олиферна!
О, еще в эпоху белокрылых бантов Елена проваливалась в трясины древних легенд. Растирала тугие масла по холсту, разговаривала с царями как равная: «Бог послал меня свершить с тобою такие дела, которым изумится земля». Чем не школа – уроки античного искусства? Не тогда ли во взгляде художницы появился холодный блеск, коричневая уг-рюмость? К Джульеттовскому возрасту прибавились нули не одного столетия. Впрочем, мысль определяла уже не Елена: камушки.
Камушки блеснули, сверкнули – и вся начертательная геометрия больничного центра преломилась в воздухе: трапеции крыш, прямоугольники корпусов, бесконечные прямые коридоров, квадраты палат. Сюда, в «сердечное» отделение, принесла Нинель, озаботив-шись духовной пищей подруги, веселую булгаковскую трагедию. Население романа по-казалось пациентке знакомым до чертиков. А что, как не бал мертвецов, выписывала ее беличья кисть, когда рукопись мастера еще только ожидала своего часа.
У каждого свой торжественный час. Вот настает и ее, Еленин. Не о такой ли черный камешек опять спотыкнулась Аннушка у Патриарших? И маслице пролила? При нынеш-них пенсиях на всех не напроливаешься… Вспомнился автор крупной подсолнечной сле-зы во всю ширину тротуара. Бор-Борисыч.
Он стоял растерян, расстроен, словно из его рук вырвалась не стотенговая бутыль, а нечто бесценное, отчего можно было плакать. – «Вот, - зарасшаркивался он виновато перед воз-никшей Еленой. - Теперь придется всерьез попоститься. Да ничего: я толстый!»
Город знает о своих обитателях все и даже больше. У отставного журналиста в ус-мешке над собой крылась горечь. Газета, - не та, в которой он отпахал полвека, а молодая вертихвостка, обольстившая старика миражом свободы, - подставила своего очарованного друга: на обласканных его пером страницах, автор, несогласный с краеведческими изы-сканиями Бор-Борисыча, обломал ему бока статьей злой, нахрапистой. Никакими лекарст-вами не запить такой обиды.
Елена пошебуршила камешками в ладошке: о чем шел разговор у масляного зали-ва?
Бор-Борисыч не был ей сторонним человеком. Он был другом отца, а после ее ан-гелом, приносителем горячих каш: ежеутренне, как иже еси на небеси, на порожке вечно не замкнутой квартиры вырастала банка, закутанная во фланелевую тряпицу. Дабы не ис-сякло чудо, Елена ставила порожнюю банку на место: вдруг у ангела кончится тара? Только однажды за многие годы узрела она своего небесного покровителя: мелькнул в ок-не в поношенном сером пальто Бор-Борисыча.
Тайное милосердие; молчаливая, не сказанная, не проговоренная вслух благодар-ность. – В крови у здешних людей.
Так о чем еще говорили они в ту последнюю встречу? – Напрягала Елена морщин-ки на лбу. Ни о чем. Договорились встретиться на открытии выставки картин общего зна-комого.
Эту выставку Бор-Борисыч ждал три года и три месяца. Частил в мастерскую, за-глядывал через плечо художника на восходящий с музейных фотографий город. Как не ждать: время, как киллер, выбивало - одно за другим - славянские имена улиц, скверов. Кто упасет, кто защитит родное? Старый вояка, Яицкий городок, стоявший не одно столе-тие на страже государства Российского, остался за его пределами в одночасье… Вросшие по щиколотку в целинные земли оракулы, оставшись без плуга, поднялись тяжело много-тысячно на поиски исторических родин. «Колонизаторы!» – заулюлюкали им вслед быв-шие «меньшие» братья. Как будто те ели слаще, пили больше. У казаков история тут – по грудь, по плечи, как репку не выдернуть. Ан нет: тянут-потянут кому не лень. Не грех уж и напомнить, раз пошла такая пляска, на чьих жилах вырос город, чьей кровушкой полит.
И когда последний подрамник заключил Большую Михайловскую улицу в свои не-оспариваемые границы, Бор-Борисыч широко перекрестился. По-своему, по-старообрядчески…
Выставка, над которой жаворонком завис почтенный краевед, была и Елениной ра-достью. Но переживала она не столько за расколотую державу, сколько за автора экспози-ции, друга юности Коляна. Колю. Может, больше, чем друга. Зря волновалась: навстречу с воскресшим городом народ шел и шел – от знатоков искусства до безыскусных просто-людинов. Верно, прибыла сюда и гонористая душенька бывшей казачьей вольницы. А то откуда сей свет?
Тихий говорок побежал вдоль фасадов рисованных зданий. Охи-ахи: бабулечка в белом платке узнала церковь Петра и Павла – матушка венчана в ней. Разбойник Емелька венчался там же, да только кого осчастливит сейчас Емелькино счастье? Невесть какой памятью люд вспоминал, что было не с ним. Его носило по улицам, выпавшим из Леты, останавливало у храмов невиданных, но знакомых до слез. Люд ликовал, люд плакал, зная, какой каменной лебедушке свернут шею, какую на дыбу поднимут тротиловым взрывом. Три параллели времени сошлись тут, могущие в своем триединстве.
– Ты гыльди-ко, Милитина, када ету церкву рушили, так один партиец с лесов хлобыстнулся. Насмерть. Ага! – Похожий на шолоховского Шукаря дед дорисовывал со-бытия дней минувших петушьими взмахами рук.
– Терпеть сего не можно! – возражала активно его квадратненькая половина – Эт в Дарьинске мужик-та зашибся. И не мужик вовся, понеже Селиверстыча зять!
Зыбкие ритмы исконной казачьей речи не только в рукописных словарях Малечи хранились. Триумф до мозоли стер правую руку художника. Отлепившаяся от Елены Ни-нель объявила экспозицию огромным развернутым документом эпохи. Первым за такие слова журналистку чмокнул бы в щечку Бор-Борисыч, но не подошел, не чмокнул: не мог он принести на жданный праздник серебряную свою бороду, умирал на больничной койке и умер в минуты, когда чикнули ножницы по ленте, перекрывавшей доступ к выставке. Уже потом, после, не один и не два очевидца утверждали, что видели краеведа, входящим в зал, что был он бледный, странный: ни с кем не здоровался. Вроде торопился куда…

Шершавый увалышек загостился на ладошке… Елена прищурилась: тут подточить, там подтесать, а все остальное оставить как есть, по природе – вот вам и Бор-Борисыч вживе. Пожалуй, только теперь ей и подумалось о том, с чьим жизненным пространством соприкоснулась… Усатый старец, знавший назубок историю города, сам стал историей. Нет человека, а отсвет его гуляет по Уральску сам по себе. Останавливается у домов, ку-реней, а чаще всего у старообрядческой церкви, где его крестили. Там же останавливают-ся и гиды: проект маршрута «церкви и мечети» он разработал. О том и говорят несведу-щим туристам: пусть знают имя его, пусть знают, что ведал он про эту землю.
Эх, камни-камушки… Вот как поскакал, кинутый «блинчиками» по воде! Все по-скакали. Колян – в Америку. Вместе с картинами: будто кто ждет их там – не дождется. Денег на их покупку не нашлось ни у городской культуры – обнаженной Данаи, ни у «об-чества» казачков, разбежавшегося в распрях. Одни подвели под новую власть белого коня, прочие набычились, и только одна маленькая женщина со своим певчим ансамблем, как Жанна Д`Арк, приступом брала высотки сцен: песней старинной с притопом-прихлопом реанимировала больную душу Запольного края. Хоругвями поднимались слова-напевы, поднимали полегшие во всякие времена воинства: дрожал воздух. Так-то. Люби, казак, былую славу, да привыкай к новомодному слову «диаспора».
Елена запустила еще один «блинчик» - он побежал пешком по тугой водной до-рожке. – «Вот нагуляются картины по Америкам-Европам, домой возвратятся. Не век же городу таскать ярмо разора». Она расставалась и никак не могла расстаться со всем, что было дорого. А ведь, казалось, нечему, некому ее удерживать тут, на земле. Держит…
В предчувствии драмы остановилась поодаль Ханская роща. Невидимая беспощад-ная воля сталкивала с берега другую: «душе, которая парила над мольбертом, не следует красить заборы для прокорма плоти, отбирать хлеб у маляров». В какой-то момент фигур-ка остановилась готовая повернуть. Но со стороны города дохнуло сырым хладом. Чаган был теплее. Елена входила в реку, как в сотрясающее нутро тайну творчества.
В тот день маленькому рыбаку выпал большой улов: вечерняя зорька кинула на его удочку русалку в джинсах.

Чаган отпустил гостью с подарком: ажурную чадру из ила оценивало бесстрастное жюри морга. Презумпированные в невиновности камешки, побывавшие со своей привати-заторшей на дне реки, раскатились по всему городу: закучковалась местная интеллеген-ция, завспоминала в связи с покойницей хорошее о себе. Вечная жертва людской неблаго-дарности под шляпкой в неизменном «жрала мои булочки и вот»… смягчила глагол для вычеркнутой из списка живых. Но все равно можно было ощутить с уважением собствен-ную дающую длань, подумать, что добро должно быть с микрофоном. Как бы тогда уси-лилась звуковая волна, понесла по спирали кто, какие одежки жаловал со своего плеча и кому: жернова инквизиторской приватизации ободрали и не самых последних граждан… Смело в тартарары сметные и несметные богатства Приуральского края, в бывших хозяй-ствах – миллионерах изуродованные дистрофией дети открывали страшные рты. Между-народный Красный Крест приравнял Приуралье к зонам бедствия. С неба посыпалась гу-манитарная манна, вагоны с обносками фрау, мсье, сэров. Об этом трубили елейные трубы газет. По иронии судьбы, как раз на тех колонках, где раньше сообщалось о трудовых по-бедах области.
Спецстоловая собрала с моря несчастий каплю счастливчиков. Оталоненная нище-та от порога до столиков пересекала потрескавшийся пластик полов, как блокадный лед Ладоги. Ее обстреливали яркими вспышками фотоаппараты, держали под прицелом теле-камеры: «Вот они косые, кривые, горбатые, убогие!.. А вот они, благодетели!.. А вот бла-годетели благодетелей!» Кто-то поблагодарил за суп-пирожки устроителей обедов, кто-то старался улизнуть от всевидящего ока. Еленина гремучая кирза постеснялась контузить стеснительную тишину и стрекот камер: исчезла вместе с талоном на сытый месячник.
– Чудно, - к месту вспомнила о том казенная дама, - от бесплатной столовки отказалась, а милостыней, говорят, не брезговала.
– Это уж точно… - подхватила краснощекая толстушка. Та не могла забыть отказ Елены от ее почти неношеной шубки: к сапогам, сказала, не катит. Пришлось отдать шубу чело-веку безвестному. А в люту стужу, глянь, стоит модница в своей кирзе, дребездончике на рыбьем меху на углу Почиталинской с протянутой ручкой. За даденную денежку для «спасибо» губ разлепить-не разлепила.
«Сарафанное радио» смолкало там, включалось тут, мело подолом проспект. – Что за люди эти творчески создания? – казенная дама все хлопала и хлопала подрезанным крылом клетчатого палантина – Что за люди?
Городская газета таким вопросом не мучилось: лучшим человеком года неизменно объяв-ляла самый высокий стул области, ссылаясь на анализ общественного мнения…
Прошелся слух: церемония прощания с художницей состоится в театре. В его сте-нах все еще таилось некое присутствие Елены: искуснейшие декорации, пылящиеся в подсобках от пола до потолка, портрет великого Островского. Полотно наводило на мысль, что писано с натуры. Кто их, художников, разберет какие миры они беспокоят, бу-дучи в творческом улете: к тому же «театральная» Елена запивала в те дни не по-божески.
– Стук, стук, принимает ли театр падших ангелов?
Падших ангелов театр не принимал. Печальной тамаде Нинель показалось, что на решительный отказ администратора драмтеатра драматург с портрета гневно повел очами.
В неудобном дворике, где голубями разлетались с переполненной помойки мятые бумажки, две шаткие табуретки приняли на себя неприкаянный груз. Мощный, грубостру-ганный крест прислоненный к заднему борту крытого кузова не умещался в его черном квадрате. Перерастал. Казалось, он мог принять на себя еще и грехи этого калечного дома. Но заткнутые баклушами культи теплоносных вен все еще ждали сугубо материальной милости. Напрасно: по городу ходила с автогеном «непопулярная мера» как смерть с ко-сой. Где она приостанавливалась, стены домов покрывались холодной испариной, мертве-ли. В одну недооколевшую высотку вселился дьявол. Безпризорные балконы общаги как магнитом притягивали к себе отчаявшихся бедолаг. В череде жертв крупнопанельного монстра означилась юная особа, выписанная из жилиц детдома, старик в обнимку со ста-рухой, сумасшедшая мама с дочкой за ручку. До царства истины тут оказался самый ко-роткий путь – две секунды лета.
Город замер. Кто следующий?
Срочно вшив в свою изумительную попку ампулу трезвости, Нинель повела и свою проблемную подругу к батюшке. Бог милостив: всех прощает, меж белых грудок рабы божьей Елены устроился охранником ее души легкий алюминиевый крестик. Только пару лет своей нелегкой службы и вынес. С нею ли он теперь? Нинель приникла к накрепко за-битой домовине, будто покойница могла что ответить. Не ответит: что крестила, что нет – священник придти сюда отказался.
Дюжие ребятки из художественной мастерской хотели было поднести другиню по-ближе к окнам ее квартиры – пусть попрощаются. Прощание оказалось не возможным: куч-мала отопительных батарей препятствовала. Они возвышались тут Гималаями лет семь, кто-то предприимчивый вытряхнув из дома живую душу, ослепив его, обезводив, надеялся, что жильцы разбегутся, как тараканы, оставив простор для наживы. А те не разбежались: впились в холодный кирпич своего дома – не выковырять. В угловушку на втором этаже приходил к слепому мальчику учитель, находил в одеялах пальчики ребен-ка, дышал на них, растирал, пока они не начинали чувствовать выпуклость букв. «Читай, Руслан! Книга – вот твое тепло и твой свет!»
Лиза, Еленина жиличка, свет и тепло извлекала как джин из бутылки. А когда трезвела, обнаруживала жмущуюся к ней дочку, под кучей барахла Елену и еще кого-то, кого она знать не знала, помнить – не помнила. Ее встрепенувшийся материнский ин-стинкт непостижимым образом зажигал керосинку. На сковородку, как из воздуха, шлепа-лись картофельные пирожки. Все, что было живого в этом доме шло, ползло к этой сково-родке, как к центру Вселенной. - Пра-аздник! Ей бы, Лизе, точку опоры, да рычаг и она повернула бы рыночную экономику лицом к народу. Искать рычаг часто было уже позд-но: соседи слева обнаруживали пропажу муки, соседи справа – картошки. Пух-перья раз-борок - естественные спутники трущоб, взлетали как российские ракеты на казахстанском Байконуре: и там в этот период без взаимных апелляций не обходилось.

Время правдивее всего рассказывало о себе бутылочной тарой, ценами на гробы. Дышащее на ладан второе тысячелетие уже смирилось, что уйдет из этого города тихо, без поминальных торжеств, как все несостоятельные граждане: прокат гробов становился делом обыденным.
- Не уж и Елену выкинут из ящика-то? – запереживали в жиденкой толпе.
- Не беспокойтесь! Директор фабрики ритуальных услуг пошел мне с гробом навстречу! – как платок на чей-то роток на кинула Нинель чей-то читательский ляп и махнула рукой водителю кадилака.
Окоченевшая кладбищенская дорога хватила лишнего: ее развезло. Она цеплялась за грубые ботинки местной, вконец расшнурованной фабрики; китайские одноразовые ке-ды, рискующие оставить тут – подошвы; изысканные сапожки «от Мадонны». Перед этой дорогой все были равны.
Первые комья глинистой почвы дробно пообещали стать новопреставленной пу-хом. Истые рыцари ее таланта – художники налегли на лопаты. Холмик получился боль-шой, неуклюжий, как бурый медведь. Похлопали по бокам тяжелыми от налипшей глины лопатами. Черенок одной из них треснул, обломился: потревоженные недра напомнили о своей силе.
- Ничего! – вытерли пот дымившиеся от перегрева работники, - к весне земелька усмирит-ся, осядет.
- А крест? – развела руками удивительно трезвая Лиза – где крест-то?
Все заозирались, дернулись в ту и эту сторону. Пропажа отыскалась метров за де-сять от предназначенного места. Ни циферки на нем, ни буковки. Ручка ни у кого не обна-ружилась, и тогда гвоздем на правом предплечье креста процарапали : Е.К.
Две буковки, тоненькие, как оспинки детской прививки. Скоро ли затянутся? Над Еленой распростерлось другое время, счет которому весть ни ей.
Провожающие отступили от холмика, от месива вкруг него на зеленую лужайку. – Вакантное место, - сказал кто-то просто так, никому. Но всем стало нехорошо. Молча вы-строились вкруг, как циферки на циферблате.
- Еще минуту помолчим и помянем. – Нинель посмотрела на часы. Молчали больше: про-пал стакан. Бутылка так долго ждать не могла: поднялась кверху донышком, поплыла.
- Прости, Ленок, что отпустили тебя, что ушла – красивая актриса, запрокинула голову, некрасиво приладилась к бутылке, закашлялась: не умела пить из горла.
В потеплевшем кругу, как стрелка компаса на аномале заметалась Лизкина дочка: ей захотелось всем сообщить, что она стала последним теть Лениным рисунком. – Ага! – подтвердила Лиза, - в грифеле.
Все глянули на девочку с интересом, увидели: карандашным наброском и более ни чем не станет жизнь этого ребенка. Очень скоро детское, чистое, что еще сквозит в этом лице, сотрет каучуковая резинка паскудного быта.
Круг решил: у Елены все должно быть прекрасно: и оградка, и памятник, и фото на нем. Они все придут сюда на радуницу! На радуницу, когда небесный шлагбаум подни-мется, дозволяя живым свидеться с мертвым.
Не пришел ни один – ни через год, ни через два: у кого не нашлось лишней минутки, у ко-го – лишней денежки.
Но в прахе был огонь. Полыхнул – и завалился на бок оплавленный забвением крест, вскипела, скукожилась могильная насыпь. В городских квартирах попадали со стен картины с росчерком Е.К. Распроданные, раздаренные, растащенные холсты дохнули хо-лодом Чагана: энергия живущая в них возжелала преодолеть расчлененность. Ведь это не что иное, как душа той, которая пыталась приоткрыть изнаночную сторону света, собрать раскиданные бросовым временем камни.


Вернуться наверх
 Профиль Отправить личное сообщение  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 6 ] 

Часовой пояс: UTC + 5 часов


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
cron
Создано на основе phpBB® Forum Software © phpBB Group
Русская поддержка phpBB